Насильно отданная. Запретная любовь Шаха - Злата Зорич

хочу вовсе не этого. Ты — дочь человека, который пытался мне помешать, и женщина того, кто хотел меня свергнуть. Я сделаю лучше. Я заставлю тебя понять, что это — твоё место. Рядом со мной.

— Ты убил их, — повторила я глухо. — Моего отца. Родителей Шаха. Ты сделал это своими руками…

— Я сделал то, что было необходимо, — ответил он без тени эмоций. — Если власть не удерживать в своих руках, её заберёт кто-то другой, возможно, ещё более жестокий.

Я почувствовала, как по коже пробежал мороз. Он говорил со мной без угрозы, без давления, но в его словах было нечто страшное — наверное, эта его абсолютная уверенность в своей правоте. Он не считал себя злодеем. Он считал себя всемогущим и упивался этим могуществом, возможностью вершить чужие судьбы.

— Мой отец погиб из-за тебя, — прошептала я, глотая слёзы. Если раньше это было лишь моей догадкой, то теперь, когда я услышала признание, это превратилось в непреложный факт. И от этого было только больнее.

— Твой отец погиб из-за своего языка, — сказал он ровно. — Он слишком громко говорил о справедливости. И слишком много знал.

Он наклонился чуть ближе.

— Твоя мать умоляла его замолчать. А он всё равно пошёл против меня. Я дал ему шанс. Он им не воспользовался.

— А родители Шаха?

Он выдержал паузу.

— Та же ошибка. Они считали, что можно быть свободными от системы, если ты достаточно умен и богат. Но никто не свободен. Ты похожа на своего отца. Та же горячность, то же упрямство... Но ты можешь исправить его ошибки.

Он поднялся, прошёлся по комнате, остановился у окна.

— Ты должна стать наследницей, объединяющей два рода. Ты можешь прекратить этот бессмысленный круг насилия.

— Став вашей марионеткой?

Он улыбнулся. Подошёл ближе, протянул руку и почти коснулся моего лица, но я резко отпрянула и забилась в угол, задрожав.

— Ты боишься меня.

— Я ненавижу!

— Это одно и то же, — сказал он. — Но тем ни менее ты должна исполнить свой супружеский долг, — произнёс он ровно, будто это было всего лишь пунктом в договоре.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. От его голоса по спине побежали мурашки, но не от страха — от омерзения.

— Лучше умру, — выдохнула я. — Лучше умру, чем стану твоей!

— Глупая… Я могу сделать так, что ты быстро изменишь своё мнение. Позову охрану. Они будут держать тебя. И тогда…

Я вскочила и рванула к зеркалу у туалетного столика. Изо всех сил ударила кулаками по нему. Стекло с треском дало трещину, раздался гулкий, отчётливый звук рассыпающихся осколков.

— Если ты только прикоснёшься ко мне, я порежу себе лицо, — прошептала я, прижимая крупный осколок к своей щеке. — Чтобы ты не смог смотреть на меня и тешиться победой… Я лучше стану уродом, чем стану твоей вещью.

— Ты этого не сделаешь…

— Сделаю! Хочешь на это посмотреть?

— Ах, какая драматичная смелость, — сказал он тихо, отступая назад.

— Это не театр, — ответила я как могла ровно. — Это предупреждение. Я не дам тебе прикоснуться к себе.

Меня трясло как в лихорадке. Пальцы порезались об неровные кроя осколка, кровь выступила и на разбитых костяшках. Боль была острой, но она возвращала меня в реальность, и в этой реальности я находила опору.

Старик развернулся и вышел, хлопнув дверью. А я, обессиленная, опустилась на пол.

Глава 32

Я долго сидела на полу, пока стекло в руках не стало липким от крови. В голове звенело. Я смотрела на своё отражение в обломках — расплывшееся, дрожащее, перекошенное.

И прикрыла глаза. Если достаточно сильно зажмуриться, можно легко представить себе, что я всё ещё там — в домике у моря. И вот-вот сейчас распахнётся дверь, войдёт Артур, и я скажу: «Ты так долго… Почему ты так долго ко мне не приходил?».

Но вместо этого я открыла глаза и снова увидела своё отражение в стекле — бледное, тусклое, с полосой засохшей крови на щеке.

Я перевязала руку полотенцем, как смогла, и подошла к окну, подёргала за ручку. Оно не открывалось. Ни одно из окон не открывалось. Я снова заперта.

Ночью я почти не спала. Каждый раз, когда я закрывала глаза, мне слышалось, будто кто-то идёт по коридору. Шорох, шаги, скрип дверей. Несколько раз казалось, что кто-то стоит у самой двери. Я тряслась под одеялом от страха, что сейчас ко мне зайдёт старик и будет снова принуждать меня сделать то, что он называл «супружеским долгом».

Но меня, к счастью, оставили в покое. На какое-то время… Утром пришла служанка. Молча убрала осколки, молча поставила передо мной еду. Ни единого взгляда в мою сторону, ни единого жеста.

Я попробовала поесть через силу, но тело не принимало пищу. От запахов мутило. Горло пересохло, и было чувство, что тело больше не принадлежит мне — как будто его вывернули наизнанку.

Сначала я не придала этому значения. Просто усталость. Ничего больше. После последних дней — бессонных, нервных, прожитых на грани — тело имело право на сбой. Я объясняла себе всё просто и логично: плохой сон, отсутствие воздуха, постоянное напряжение. Но чем больше я пыталась себя убедить, тем хуже становилось.

Сначала появилась лёгкая тошнота. Та, что накатывает неожиданно, будто волна, и тут же отступает, оставляя за собой тяжёлый след. Потом головокружение — я вставала и будто на мгновение теряла опору, как будто под ногами дрожал пол. Я списывала всё на нервы, на стресс, на этот дом, пропитанный тревогой.

Но потом стало ещё хуже. С каждым днём тело предавало меня сильнее.

Я стала мерзнуть. Даже когда в комнате было душно, я всё равно куталась в плед и не могла согреться. Утром зеркало показывало мне бледное, чуть припухшее лицо, с потемневшими под глазами кругами. Губы пересохшие, руки всё время дрожат.

Однажды утром, едва я успела встать, запах свежесваренного кофе ударил в нос так резко, что меня тут же вывернуло. Я не успела даже добежать до ванной — просто опустилась на колени прямо у стены и долго не могла прийти в себя.

Потом сидела на полу, обхватив руками живот, и думала, что, может, просто что-то не то съела. Но внутри было другое чувство — это не просто тошнота. Тело уже знало что-то, что я ещё не могла принять.

Любая еда вызывала отвращение. От запаха кофе, который раньше спасал меня в самые бессонные ночи, теперь сводило живот.

Я старалась не думать. Отгоняла эту мысль,