Насильно отданная. Запретная любовь Шаха - Злата Зорич

Я смотрела на него — и не могла отвести взгляд. Его кожа была тёмной, тёплой. Она словно вобрала в себя всё то солнце, что мы видели за последние недели. Спина была почти полностью покрыта черными татуировками и тонкими, белыми линиями застарелых шрамов.

Он был красив. Настоящей, мужской красотой — не сладкой, не приторной, а горьковато-жгучей. Завораживающей своей силой.

Всего несколько часов назад мы валялись на уединенном пляже, пили тёплое вино прямо из бутылки и целовались. Болтали о всякой ерунде, смеялись, а потом предавались безудержной страсти в прохладной тени нашего номера.

А теперь… Теперь мой возлюбленный превратился в камень, и мне не нужно было видеть выражение его лица, чтобы понимать — его что-то очень сильно беспокоит.

Хотя нет, беспокоит — это неправильное слово. Артур весь словно соткан из тревоги и тоски, из нечеловеческого напряжения. Как натянутая до предела струна.

Мне хотелось прильнуть к нему, обнять, положить голову ему на плечо, но что-то меня останавливало. В воздухе между нами словно возникла прозрачная стена — невидимая, но непроходимая. Только что он был рядом, тяжело дышал, уткнувшись мне в шею, и доводил до фейерверков в плотно закрытых от удовольствия глазах. А теперь — вдруг оказался где-то очень далеко.

Я долго не решалась, потом всё же приподнялась. Простыня соскользнула с плеч, холод коснулся кожи. Я осторожно пересекла это короткое, но будто бесконечное расстояние между нами. Обняла его сзади и ощутила ладонями жар кожи и ровное биение сердца. Щекой коснулась его плеча — оно было горячим, как камень, нагретый солнцем.

Он не шелохнулся.

— Почему ты не спишь? — прошептала я ему на ухо.

Он не ответил сразу. Только чуть повернул голову — настолько, чтобы я увидела его профиль в мягком, золотистом свете ночника.

— Думаю, — сказал он наконец.

— О чем?

— О нас…

Я крепче прижалась к нему, обвила руками, а он положил ладонь поверх моей. В этом простом жесте было столько нежности, что дышать стало больно.

— Всё хорошо, — сказал он тихо, успокаивая меня.

Но я знала, что это ложь. Никто не может гарантировать нам, что всё закончится хорошо. Только мы сами можем вырвать, выцарапать, выбить свою свободу. Пока тот человек, который желает нам зла, живет, дышит и разгуливает на свободе, нам нельзя быть беспечными. А мы были очень беспечными эти несколько счастливых недель на морском берегу…

Артур не отстранял меня, но и не расслаблялся в моих объятиях.

— Что тебя мучает? — спросила я. — Я чувствую это. Скажи.

— Я думал, что смогу просто жить дальше, но… Не выходит, — сказал он негромко. — Не выходит перестать думать о том, как именно погибла моя семья. Что тот, — он на секунду прикрыл глаза, — тот, кто вырастил меня, возможно, их убийца.

Он сжал кулаки. Я видела, как боль борется в нём с яростью, а вина с ненавистью.

— Я не могу в это поверить до конца, — продолжил он. — Я много думал, но я… Просто не могу. И я не знаю, с каким знанием мне легче будет дальше жить — с тем, что я всю сознательную жизнь верно служил убийце своих родителей или что я предал человека, который заменил мне отца.

Я обняла его сильнее.

— Ты не предал, — прошептала я.

— Я украл его невесту, Аврора. Я поступил так, как он учил меня не поступать. Ради женщины. Ради тебя.

Я знала, что Артур счастлив со мной — я видела это в его взгляде, чувствовала в каждом прикосновении. Но также я знала, что внутри него все еще живёт тот мальчишка, которого воспитали в твердой убежденности, что он должен быть верным любой ценой. И теперь этот мальчишка не давал взрослому мужчине быть свободным.

— И именно поэтому я не сплю, — признался Артур. — Ни одну ночь с тех пор, как мы сбежали.

Я провела пальцами по его плечу, по шрамам, по тёплой коже.

— Ты должен перестать себя мучить...

— Даже здесь, — продолжил он, — где всё кажется безопасным… Я не могу расслабиться. Не могу позволить себе поверить, что нас не найдут. Ты не представляешь на что он способен… Как долго он умеет ждать. Как близко может подойти, прежде чем ты поймёшь, что уже поздно.

Он обернулся, но в его глазах не было страха — только холодное знание. А в голосе не было паники — только усталость человека, который слишком долго живёт настороже. Я смотрела на него и думала, что, наверное, только тот, кто вырос в криминальном мире, может так спокойно говорить об опасности — как о чём-то привычном, неизбежном, почти родном.

Потом коснулась губами его плеча, шеи, увлекла за собой на кровать, почти заставила лечь со мною рядом. Он послушался, положил голову на подушку рядом с моей, но взгляд его остался настороженным. Он всё ещё был где-то там — в своей вине, в своих сомнениях.

Я провела пальцами по его щеке, по линии подбородка, по губам. Мне хотелось просто чувствовать его рядом, его дыхание, его тепло. Но молчание, воцарившееся между нами, давило.

— Знаешь... — я сказала негромко, — ты не единственный, кого мучает прошлое.

Он открыл глаза, повернул голову ко мне.

— Я всё время думаю о них… О маме, о брате и сестре. Они там... А я здесь. С тобой. Целая, живая. И мне страшно от того, что себя я спасла, а их — нет. Прав был мой папа… Я — страшная эгоистка.

Артур не ответил. Только ближе притянул меня к себе.

— Я часто вижу их во сне, — продолжила я говорить после паузы, во время которой мне ком сковал горло. — Я ушла, Артур. Оставила их. Я думала, что потом всё исправлю. Что если выберусь, то смогу и им помочь, спасти. Но время идёт. А мы от них всё дальше…

— Ты не могла иначе поступить, — сказал он тихо.

Я кивнула. Я слишком хорошо понимала Артура — во мне тоже жило это чувство вины, которое ест изнутри. Оно делает невозможным простое человеческое счастье, даже если оно лежит рядом, тёплое, живое.

— Иногда я смотрю на тебя, — прошептала я, — и думаю о том, как сильно тебя люблю... А потом думаю, что не имею на это права. Пока мое семья там, в его руках...

Он сжал мои плечи, заставил посмотреть ему в глаза.

— Ты имеешь право, —