Неверный выбор генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

В этих взглядах не было тепла. Было любопытство хищников, изучающих новую, странную добычу, заброшенную в их стаю герцогиней. Кто она? Откуда? Почему Моравиа позволили ей войти? Почему они позволяют ей стоять рядом с ними?

Мне хотелось бежать. Пробежать сквозь эту толпу раскрашенных кукол, вырваться на холодную улицу, вдохнуть запах свободы — честный, грязный запах жизни. Но ноги будто приросли к паркету, а глупая улыбка — к лицу.

И тут тишину, повисшую над залом после окончания вальса, разрезал низкий, рокочущий звук.

— Угу!

Этот короткий слог прозвучал как удар грома в ясном небе.

Толпа инстинктивно расступилась, образуя широкий коридор. Я подняла глаза и увидела Хальдора.

Старый генерал медленно, с достоинством, которое заставляло позвоночник выпрямляться невольно, поднялся со своего кресла у камина.

Его движения были плавными, текучими, лишенными той старческой скованности, которую все привыкли видеть. В нем проснулась древняя, первобытная грация зверя, который решил выйти на охоту.

Он подошел к Эвриклее. Герцогиня стояла рядом, изящная и хрупкая в своем платье цвета благородного вина. Она выглядела растерянной, ее пальцы нервно теребили кружево веера.

Хальдор протянул ей руку. Не для того, чтобы помочь сесть. Не для того, чтобы взять под локоть. Он предложил ей танец.

Эвриклея замерла. Ее глаза широко раскрылись, в них мелькнуло недоумение, сменившееся искренним, детским изумлением.

— Ты сейчас серьезно?! — выдохнула она, и ее голос, обычно такой уверенный, дрогнул. — Подарок? Для меня? О боги, что это? Неужели опять золото?

В ее тоне звучала легкая, самоироничная шутка, попытка скрыть волнение за маской светской львицы. Но я видела, как побелели костяшки ее пальцев, сжимающих веер.

Хальдор молчал. Он просто смотрел на нее. И в этом взгляде не было ни тени насмешки. Только сосредоточенность. Только ожидание.

Эвриклея медленно, словно во сне, положила свою ладонь в его. Кожа ее руки казалась почти прозрачной на фоне его темной, широкой черной ладони.

— Ты не танцевал уже лет пятьсот… Ты никогда не любил танцы! — прошептала она, и этот шепот был слышен только нам, стоящим поблизости. В нем звенела такая глубокая, пронзительная нежность, что у меня перехватило дыхание.

Они вышли на центр зала.

Музыка еще не играла, но оркестранты, загипнотизированные этой картиной, уже держали смычки наготове. Дирижер, бледный от напряжения, взмахнул палочкой. Заиграли виолончели. Медленно, тягуче, как мед, стекающий с ложки.

Хальдор положил руку на талию жены.

Я присмотрелась и почувствовала, как по спине пробежал холодок. То, что издалека казалось черной бархатной перчаткой, вблизи оказалось чем-то иным. Чешуя. Мелкая, плотная, иссиня-черная чешуя покрывала его кисть и предплечье, блестя в свете люстр, как отполированный обсидиан. Драконья сущность, которую он обычно тщательно скрывал, сейчас вырвалась наружу, обвивая талию жены живым, теплым кольцом.

Это не было уродством. Это было заявлением прав.

Он повел ее. И мир вокруг замер.

Я никогда не видела ничего более прекрасного и одновременно пугающего.

Они не просто танцевали. Они вели диалог тел, язык которого был забыт столетия назад. Хальдор двигался с силой, которая могла бы крушить стены, но сейчас эта сила была направлена на то, чтобы поддерживать, оберегать, вести.

Его шаги были тяжелыми, уверенными, каждый шаг отдавался вибрацией в паркете. Эвриклея же казалась невесомой, она скользила следом за ним, доверяя ему полностью, без остатка.

Господи, как он на нее смотрел!

В этом взгляде не было уважения старой пары, прожившей вместе века. В нем был голод. Настоящий, животный, всепоглощающий голод. Он смотрел на нее так, будто она была единственным источником света в темной вселенной, единственным воздухом, которым можно дышать. Мне казалось, что он хочет не просто танцевать с ней. Он хочет поглотить ее. Растворить в себе. Съесть живьем, чтобы она навсегда стала частью его драконьей сути.

Эвриклея покраснела. Румянец залил ее щеки, шею, спустился ниже, к ключицам. Она выглядела не как пожилая герцогиня, а как юная девушка на первом свидании, захлебывающаяся от счастья и стыда.

Ее грудь высоко вздымалась, она слегка задыхалась, но не от усталости. От его внимания.

Свет люстр играл на ее диадеме, рассыпаясь бриллиантовой пылью, и на орденах Хальдора, которые тихо позвякивали в такт музыке.

Они не выглядели старыми. В этом танце время остановилось. Исчезли морщины, исчезла седина, исчез груз прожитых лет. Остались только Он и Она. Дракон и его сокровище.

Я стояла, забыв дышать.

Мои пальцы так сильно сжимали медальон, что металл впился в кожу, оставляя болезненные отметины. Но я не чувствовала боли. Я чувствовала зависть. Горькую, острую зависть к этой любви, которая пережила века, войны, смерть и осталась такой же яростной, такой же живой.

Танец закончился быстрее, чем я думала, на высокой, оборванной ноте. Хальдор не отпустил жену сразу. Он придержал Эвриклею за талию, его чешуйчатая рука крепко сжала ее. Он… он наклонился к ее плечу. Я не слышала слов, но видела, как он коснулся губами ее кожи, прямо над воротником платья. Эвриклея закрыла глаза.

Зал молчал. Никто не осмеливался аплодировать. Это было слишком личное, слишком интимное зрелище, чтобы встречать его хлопками.

Хальдор медленно выпрямился. Его вертикальные зрачки сузились, когда он окинул зал взглядом. Этот взгляд был предупреждением: «Не смейте вмешиваться. Не смейте смотреть. Это — моя женщина. Она принадлежит только мне. Сколько бы времени ни прошло, она — моя».

Эвриклея открыла глаза. Она выглядела немного растерянной, ее дыхание все еще было сбивчивым. Она поправила выбившуюся прядь, и ее голос, когда она заговорила, звучал чуть выше обычного, с легкой дрожью.

— Мы… мы вынуждены удалиться, — произнесла она, стараясь сохранить достоинство, но улыбка предавала ее. — Нам нужно… отдохнуть. Но мы вернемся. Обязательно вернемся.

Хальдор кивнул, его рука все еще покоилась на ее талии, жадно, собственнически. Он не собирался отпускать ее ни на шаг. Они повернулись и пошли к выходу, не оглядываясь. Толпа расступилась перед ними, как море перед кораблем.

Когда двери за ними закрылись, в зале повисла напряженная тишина, которую быстро заполнил шепот.

— Вы видели его руку?

— Чешуя… Он показал чешую при всех?

— Ради богов, они все еще…

— Тысячу лет, говорят. И посмотрите на нее. Она сияет.

Я опустилась на ближайший стул, чувствуя, как дрожат колени. Меня бросало то в жар, то в холод. Смущение смешивалось с каким-то странным, тревожным восторгом. Я видела настоящую любовь. Не ту, о которой пишут в романах, сладкую и безопасную. А любовь-стихию. Любовь-пожар. Любовь, которая может сжечь дотла, но дает тепло, способное