Эскортница поневоле - Элен Ош

— Я вернусь, — сказал он.

Я не ответила. Только кивнула. Он вышел. Дверь закрылась.

Стояла в прихожей, слушая, как затихают шаги. Потом подошла к окну.

Машина уже отъезжала от ворот. Я видела Арину, которая махала мне рукой из окна. Я подняла руку в ответ, улыбнулась.

А потом они скрылись за поворотом.

Тишина. Пустота. Дом снова молчал.

Я стояла у окна, кусала губы, чувствуя, как по лицу текут слёзы. Я не сдерживала их. Зачем? Никто не видел.

Он может вернуться и сказать, что забирает своё предложение. Что он передумал. Что Марина… что они снова вместе. Я не знаю. Я ничего не знаю.

Кроме того, что…

Я люблю его.

Несмотря ни на что. Несмотря на то, как всё начиналось. Несмотря на его жёсткость, на его власть, на его способность переворачивать жизни людей с ног на голову.

Он ничего плохого мне не сделал. Да, он был жёстким. Да, он забирал меня силой. Но он не предал. Не обманул. Не бросил. Он вытащил меня из темноты, когда я была на дне. Он дал мне дом. Он дал мне чувство безопасности. Он дал мне Арину.

Чёрт, я люблю его.

Я прошептала это в пустоту, чувствуя, как горло сжимается от рыданий.

— Я люблю его. И теперь я понятия не имею, что делать с этим знанием.

Машина скрылась за поворотом. Я стояла у окна, смотрела на пустую дорогу.

Он вернётся. Или нет. Я не знала.

Но знала, что ждать его буду.

Даже если он разобьёт мне сердце.

Глава 38

(Аргунов Даниил)

Дверь закрылась. Я слышал, как щёлкнул замок. Стоял на пороге, прижимая к себе дочь, чувствуя, как её маленькие пальцы сжимают мою руку. И понимая, что за этой дверью осталась она. Мирослава. Моя Мирослава.

Я не хотел уходить. Каждая клетка тела кричала, чтобы я развернулся, открыл дверь, взял её за руку и сказал: «Поехали со мной. Ты нужна мне». Но я не мог. Арина смотрела на меня, и в её глазах плескалась надежда и тревога. Она боялась, что маму не выпишут, хоть и обещали сегодня, а ещё боялась, что теперь, когда она вернётся к маме, не будет видеть меня каждый день, как привыкла за этот месяц. И от этого у меня сжималось сердце.

Взял дочь за руку и повёл к машине. Она шла рядом. Её шаги были лёгкими, почти танцующими, но я чувствовал, как она нервничает. Сжимала мою руку чуть крепче обычного и не отпускала, пока я не усадил её на заднее сиденье и не пристегнул ремень безопасности.

Мы ехали по городу, и я смотрел на дорогу, но мысли были заняты ею. Мира. Её лицо, когда она стояла у двери. Её глаза, когда она смотрела на меня. Она не плакала, но я знал, что она чувствует. Видел боль в её взгляде. Видел то, что она не говорила вслух. Хоть и не привыкла молчать.

За эти дни я наблюдал за ней, и она удивляла меня всё больше. Она была не обязана. Вообще не обязана. Вся эта история с Барановым, долгами, моим вторжением в её жизнь, то дурацкое «эскортница», которое я ляпнул просто чтобы увидеть её реакцию. Она могла возненавидеть меня, могла закрыться, сделать вид, что Арины не существует. Но она не просто терпела присутствие моей дочери.

Мирослава возилась с ней с каким-то тихим удовольствием. Читала ей, учила рисовать, выслушивала бесконечные истории про зайца Космоса. На школьном базаре она спорила со мной за этот чёртов рюкзак, словно выбирала для своей дочери. Потом ещё ручки, тетради. Она вникала в каждую мелочь, которую я купил бы не глядя.

Вспомнил её лицо, когда сказал, что она стала бы прекрасной матерью. Сначала она улыбнулась. Но потом… что-то случилось. Она отстранилась, отошла к витрине, делая вид, что рассматривает пеналы. Я хотел спросить, узнать, что она чувствует, но Мира отвернулась, и я не настаивал.

Почему я не спросил?

Тогда я подумал, что она просто смутилась или устала. А теперь, в тишине машины, я понял: это было что-то другое. Она не была смущена. Она была напугана. Но чем? Моими словами? Тем, что я сказал ей? Или чем-то более глубоким? Я не знал. И это сводило с ума.

Арина тихо сидела на заднем сиденье, прижав к себе зайца. Я смотрел на неё в зеркало и думал о том, как она изменила мою жизнь. Появилась в моём доме, и мир перевернулся. А теперь, когда она уезжала к маме, я не хотел её отпускать. Но я должен был. Ради неё.

Мы въехали на территорию больницы. Белые корпуса, зелёные насаждения, тишина. Я припарковался, вышел из машины, помог Арине выбраться.

— Приехали, — сказал я ей. — Мама ждёт.

Арина шла рядом, прижимаясь ко мне, и я чувствовал, как подрагивала её рука. Она не боялась увидеть маму больной: за этот месяц дочь навещала её несколько раз и видела разное. Но сегодня был день выписки, и Арина волновалась: вдруг маму снова оставят? Вдруг что-то пойдёт не так? Я сжал её ладошку, пытаясь передать ей тепло и уверенность.

Марина стояла у входа в отделение, опираясь на стену. Она уже вышла, держа в руках небольшой пакет с вещами. Выглядела всё ещё бледной и уставшей: черепно-мозговая травма не проходит бесследно за месяц. Но глаза уже не были теми пустыми, пугающими глазами, которые я видел в реанимации. В них появилась жизнь.

— Мама! — Арина вырвалась из моей руки и бросилась к ней.

Марина опустилась на корточки, обняла дочь, прижала к себе.

— Моя девочка, — прошептала она. — Моя хорошая.

Я стоял в стороне, давая им момент. Не хотел нарушать нежность встречи.

Когда Марина поднялась, она посмотрела на меня. В её глазах была благодарность. И… любопытство?

— Дань, — сказала она. — Спасибо, что приехал.

Я слегка поморщился от этого сокращения. Раньше я не обращал на это внимания, но теперь, когда я знал Мирославу, каждое произнесённое ею «Даниил» или «Даниил Романович» звучало иначе. Даже когда она произносила это нарочито вежливо, с вызовом, в этом была какая-то глубина, которая мне нравилась.

Она никогда не называла меня Даней. Для неё я был Даниилом, и в этом было уважение, которое я не замечал раньше. А когда она перешла на простое «ты», её голос стал тёплым, почти интимным. И это было чертовски приятно.

— Конечно, — ответил я коротко. — Ты