Запретная алхимия - Стейси Макьюэн

Он колебался, сжимая и разжимая кулаки.

– Я не могу вас выпустить, мисс. Пэтти будет в ярости.

Парня разрывало на части. Я видела, что дело не только в деньгах. Когда он говорил о Патрике, в голосе звучало не только восхищение, но и страх. Сэм сделает то, что велено, не ради платы.

Было ли в этом мире что-то сильнее жажды одобрения?

На ум приходило лишь одно – страх.

Я твердо уперлась ногами в пол и картинно закрыла глаза, изображая глубокую концентрацию. Я чувствовала, как Сэм наблюдает за мной в щель приоткрытой двери. Словно злая колдунья из сказки, я медленно подняла руки.

Я позвала каждую пылинку, каждую крупицу грязи в комнате, заставляя их подняться в воздух. Они закружились передо мной серым вихрем. Открыв глаза, я увидела, как Сэм с ужасом смотрит на эту миниатюрную бурю, словно песчинки были смертоносным роем.

– П-прекратите! – взвизгнул он.

Я заставила вихрь вращаться быстрее, пыль зашипела.

– Дерьмо! Я сказал, прекратите!

– Так ты пойдешь со мной, Сэм?

– Да! Да, хорошо! Только прекратите!

– Чудесно, – сказала я и опустила руки.

Пыль дождем осыпалась на пол, покрыв доски серым слоем.

– Кто-нибудь должен здесь прибраться.

Глава 20

Патрик

Гостиница никогда не была мечтой его матери – она была мечтой отца.

Здание принадлежало еще деду и почти столетие носило гордое имя «Колсон и Сыновья». Бо́льшую часть детства Патрика этот дом был источником постоянных ссор между родителями – той самой тонкой нитью, на которой держался их брак над бурлящим котлом взаимных упреков.

Патрик часто представлял, какую красивую картинку нарисовал Джон Колсон его матери, когда они только поженились. Процветающая гостиница – сердце города, восстановленная из руин, сияющая новизной. Вероятно, он кормил ее сказками о баснословных прибылях, о статусе, который они получат, став владельцами такого заведения в их захолустье.

Тесс Колсон говорила, что была молода и глупа, но Патрик думал, что она была просто влюблена.

Когда молодожены унаследовали гостиницу, она была унылой, гниющей развалюхой. Дед Патрика воображал себя великим игроком, и перед его смертью коллекторы вынесли все, что не успели сожрать моль и жуки. Стены кишели паразитами. Городской совет обклеил фасад уведомлениями: «ОПАСНО. НЕСТАБИЛЬНЫЙ ФУНДАМЕНТ».

Но Джон Колсон был мечтателем. Все, что он себе воображал, оживало в его руках. Он мог вырезать игральные фишки из коряги, починить все, что было сломано: от оконных рам до колесных осей. Идей у него было столько, что хватило бы на троих.

Вот только он был ремесленником из Кентон-Хилла, а значит, его удел был один – шахта.

В Кентон-Хилле добывали уголь. Всегда добывали. Эти низкие холмы скрывали крупнейший угольный пласт на континенте.

С тех пор как Патрик научился ходить, он видел одну и ту же картину: шахтеры в тавернах, черные от пыли, чокаются кружками, проклиная ту важную роль, которую их город играл в великом механизме Белавера.

– И что, эти гребаные франты соизволили нас поблагодарить? Поделиться хоть пенни из тех гор золота, что мы им добываем?

– Нет! – ревела толпа, и обида в воздухе сгущалась настолько, что ее можно было резать ножом. Эта обида, замешанная на дешевом пойле, часто выплескивалась насилием – дома, на жен и детей.

В этом все города ремесленников были похожи, как близнецы.

Джон Колсон решил пойти другим путем. Вся его шахтерская зарплата уходила на восстановление гостиницы. Ночи он проводил не за кружкой, а с молотком в руках. В конце концов «Колсон и Сыновья» открылась вновь. На плечи Тесс легла вся работа: счета, уборка, кухня, паб.

Со временем гостиница стала именно такой, какой ее видел в мечтах Джон, хотя сам он был в ней редким гостем. Он гнул спину в забое, зарабатывая деньги, чтобы удерживать их мечту на плаву, несмотря на протесты Тесс.

«Эта гостиница высасывает из нас все соки, Джон. Ремонт, отопление… Мы едва сводим концы с концами!»

«Столько лет прошло, Джон! А ты все еще каждый божий день спускаешься в эту проклятую яму».

«Все наладится, любовь моя, вот увидишь», – отвечал он.

Он твердил это годами.

К тому времени как Патрик вернулся со своего Отбора, вера отца казалась ему горькой насмешкой. Патрик узнал правду. Он и его братья будут жрать угольную пыль вместе с отцом, пока не свалятся замертво. Он знал, что мать будет бегать по этой проклятой лестнице, пока у нее не откажут ноги. И он знал, что обещанного богатства они никогда не увидят.

Даже с зарплатой Ганнера денег вечно не хватало. Всегда находилась дыра, которую нужно было заткнуть. А на следующий день – снова в смену, под унылый звон колокола.

И все же это было будущее, с которым Патрик смирился. У него не было ничего другого. Жизнь была соткана из угольного дыма, редких улыбок матери и тесной спальни, которую он делил с братьями.

И он любил этот дом. Больше всего на свете.

Так он сказал себе, когда вернулся из Белавер-Сити. Прошел по платформе к тому самому заднему входу, у которого стоял сейчас, вытирая ботинки о тот же старый коврик.

Дом прятался за пабом. Три комнаты на пятерых. Теперь – на четверых.

Портрет Джона в серебряной рамке все так же стоял на буфете. На кухне пахло выпечкой, жареным луком и топленым салом – запах детства.

Старший брат сидел за круглым шатким столом, развалившись на стуле, который когда-то занимал их отец. Патрика до сих пор передергивало, когда он видел там кого-то другого.

Ганнер устало повернул голову к Патрику, наблюдая, как тот снимает пальто.

Братья были похожи, оба одеты не по-здешнему богато: брюки тонкого сукна, жилеты с медными пуговицами, накрахмаленные рубашки. Туфли начищены до блеска, как у столичных лордов.

Но на этом сходство заканчивалось. Бороду Ганнера, спускавшуюся на грудь, прошила ранняя седина. Мутный взгляд и покрасневшее лицо. Он сутулился, волосы всклокочены, одна рука мелко дрожала на столешнице, другая безвольно сжимала горлышко бутылки, опущенной к полу.

– Босс явился, – мрачно буркнул Ганнер. Глаза его метнулись к стойке, где Тесс с ожесточением шлепала тесто о доску. – Прячь свой херес, ма, пока он его не конфисковал.

– Заткнись, Ганнер, – бросила Тесс, яростно орудуя скалкой.

– Пришел читать мне мораль, Пэтти? – Ганнер ткнул себя пальцем в грудь. – Пришел вправить мне мозги?

Тесс с грохотом опустила скалку.

– Я сказала, заткнись! – Она повернулась к сыну со свирепостью тюремного надзирателя. – Хочешь проспаться здесь, после