Замочная скважина - Джиджи Стикс

На меня навалилось странное, почти болезненное оцепенение, которое не отпускало до самого конца этого кошмарного пути. Отчасти это было неверие, отчасти — знакомая, глубоко засевшая в подкорке травма. Первые два десятка лет своей жизни я провела в том, что меня вытаскивали из комнат, из домов, из жизни жестокие мужчины, которые считали меня своей собственностью. Я сбежала, я убивала, я сжигала свои следы не для того, чтобы в конце концов снова оказаться в этой роли — беспомощной, униженной, ведомой на заклание.

На улице холодный ночной воздух ударил мне в лицо, обжигая разгорячённую кожу. Я моргнула, и мир вокруг постепенно пришёл в фокус. Задний двор, залитый слепящим светом прожекторов, которые выхватывали из темноты ухоженные клумбы, скульптуры и дальние деревья. Свет был таким ярким, таким безжалостным, что на мгновение вернул меня в настоящее, заставил осознать весь ужас происходящего.

Я оглянулась через плечо. Остальные гости ещё не вышли, задержавшись в доме, и этим коротким моментом относительной уединённости я попыталась воспользоваться.

— Я ничего такого не говорила, — прошептала я, и мои слова прозвучали жалкой, беспомощной ложью даже для меня самой. — Ты должен мне поверить. Она всё выдумала, она…

Тишина. Единственным ответом было то, что его хватка на моей руке внезапно усилилась до невыносимой, до онемения, до ощущения, что кости вот-вот треснут.

— Разве ты не хочешь, чтобы мы были вместе? — я попыталась говорить шёпотом, но голос срывался на хриплые, отчаянные всхлипы. — Пожалуйста. Я ничего не скажу. Я буду молчать. Мы можем… мы можем быть здесь только вдвоем, я обещаю…

В этот момент дверь позади нас снова открылась, и на крыльцо вышли остальные — Бланш, её подруги, все они смотрели на нас с холодным, отстранённым любопытством.

Губы Рочестера исказились в гримасе абсолютного, неподдельного отвращения. Он посмотрел на меня так, будто я была чем-то мерзким, насекомым, которое осмелилось коснуться его.

— Ни на секунду не думай, — произнёс он громко, чётко, чтобы слышали все, — что я мог бы предпочесть тебя своей возлюбленной, своей невесте Бланш. Ты — ничто. Пыль.

— Верно, — прошипела Бланш у меня за спиной, и в её голосе звучало торжествующее, мелкое злорадство.

Мои плечи бессильно опустились. Поражение накрыло меня тяжёлой, тёмной волной, выбив из лёгких последний воздух. Всё. Это конец. Я сейчас умру. Здесь, во дворе этого проклятого поместья, под холодными, равнодушными звёздами.

Он продолжил тащить меня, уже не обращая внимания на моё сопротивление, которое становилось всё слабее. Мы миновали ухоженные сады, прошли через фруктовый сад, где скелетообразные ветви старых яблонь тянулись к небу, как костлявые пальцы. Листва по бокам узкой тропинки сомкнулась над нами, образуя зелёный, почти непроницаемый туннель, похожий на длинную, естественную могилу.

И тогда сквозь деревья показался коттедж. Небольшой, полуразрушенный, почти полностью скрытый зарослями дикой ежевики и запустения. Его окна были чёрными, пустыми глазницами, а из покосившегося дверного проёма доносился тяжёлый, сладковато-гнилостный запах сырости, плесени и чего-то мёртвого.

Рочестер остановился перед дверью, достал из кармана длинный, старомодный железный ключ и с усилием, со скрежетом, похожим на звук ломающихся костей, повернул его в заржавевшем замке.

— Заходи, — сказал он коротко, распахнув дверь, которая жалобно заскрипела на петлях.

Я упиралась ногами в землю, отчаянно цепляясь за последние крупицы сопротивления, и мотала головой, как сумасшедшая.

— Нет. Пожалуйста. Я исчезну. Сегодня же ночью. Тебе больше никогда не придётся обо мне думать, я клянусь!

Он не стал ничего говорить. Просто толкнул меня в сторону тёмного, зияющего входа. Я споткнулась о высокий порог, едва удержавшись на ногах, и схватилась за скользкую от сырости и плесени стену. Дверь захлопнулась за моей спиной с глухим, окончательным звуком, похожим на то, как закрывается крышка гроба. Ключ снова повернулся в замке, щёлкнув, а его шаги стали удаляться, растворяясь в ночной тишине.

Я бросилась к двери, начала колотить в неё кулаками, царапать ногтями по шершавой древесине.

— Выпусти меня! Выпусти, чёрт тебя дери!

Никто не ответил. Даже Бланш и её подруги не злорадствовали теперь — они, казалось, уже забыли обо мне, ушли обратно в свой мир шампанского и лжи. Эти ублюдки просто оставили меня здесь. Оставили гнить в этой сырой, тёмной дыре.

Я медленно повернулась, и каждый волосок на моём теле встал дыбом от леденящего ужаса и полного, беспросветного одиночества. Что, чёрт возьми, мне теперь делать? Куда идти? Как выжить?

Где-то в глубине коттеджа, в темноте, с монотонной, неумолимой регулярностью капала вода. Этот звук — кап-кап-кап — был похож на тиканье метронома, отсчитывающего последние секунды, часы, дни моей жизни.

Сколько раз за моё жалкое, несчастное существование папа или брат Мэтью тащили меня в сарай, в подвал, в тёмный чулан, чтобы я «дождалась своего наказания»? Я сбилась со счёта. И в прошлый раз, когда мне удалось вырваться, я поклялась себе, что больше никогда не позволю запихнуть себя в клетку. Никогда.

В полной, почти осязаемой темноте я начала шарпать руками по стенам, нащупывая хоть что-то, что могло бы стать оружием, инструментом, надеждой. Мои пальцы скользили по толстому слою пыли, цеплялись за липкие паутины, натыкались на вещи, которые я не решалась опознать на ощупь. Камин, полностью покрытый густой, как войлок, паутиной. Груду старых, пожелтевших газет, которые рассыпались в труху от моего прикосновения. Деревянный ящик, набитый пропитанными чем-то маслянистым и горючим тряпками. Помятую канистру, от которой исходил резкий, химический запах промышленного растворителя.

Потом я наткнулась на стол. Мои пальцы скользнули по его шершавой поверхности и наткнулись на небольшую картонную коробку, которая на ощупь оказалась коробком спичек.

Огонь.

Это был мой выход. Единственный выход.

Я должна была сжечь это место дотла. Превратить эту хижину в огромный погребальный костёр, который осветит ночное небо и привлечёт внимание, любое внимание. Это будет не в первый раз. Потом, в хаосе и панике, я могла бы попытаться добраться до лимузина, завести его и умчаться прочь, а если не получится — направить его с обрыва, чтобы разбиться вместе с этой проклятой машиной и, возможно, увлечь за собой в небытие всё это поместье.

Но они уехали. Они уехали праздновать свадьбу. Единственный, кому я причиню боль этим пожаром, буду я сама. Я умру здесь, одна, в агонии, и никто даже не узнает.

Я медленно сползла на сырой, холодный земляной пол, прислонившись спиной к скользкой, покрытой плесенью стене. Что дальше? Тюрьма? Но даже если на