Замочная скважина - Джиджи Стикс

Я беру её, и её вес заставляет моё сердце ёкнуло. Внутри что-то перекатывается, глухо постукивая о стенки, — звук, похожий на шатающиеся зубы в черепе. Поскольку по крайней мере один из флаконов внутри отравлен, я с особым вниманием разглядываю остальное содержимое: аккуратные пакетики с белым порошком, стерильные шприцы в индивидуальных упаковках, пачки денег. Здесь достаточно, чтобы обеспечить мне несколько месяцев жизни в бегах, чтобы купить молчание, купить документы, купить время.

Пора исчезать. Пока Рочестер не вернулся из своего кровавого медового месяца не с букетом, а с лопатой. Я бегу в свою комнату, с силой запихиваю в старую спортивную сумку то немногое, что у меня есть из одежды, и направляюсь к парадной двери, чувствуя, как сумка Бланш бьётся о бедро, тяжёлая и многообещающая.

Но как только я выхожу на крыльцо, и холодный воздух бьёт мне в лицо, реальность обрушивается на меня с такой силой, что я чуть не падаю с ног. Подъездная аллея тянется вдаль, бесконечная и пустынная, огибая лес, настолько густой и тёмный, что в нём можно спрятать тысячу тел, и ни одно никогда не будет найдено. В животе урчит от голода, суставы ноют от усталости и напряжения, а голова уже кружится от недосыпа, страха и тяжёлой работы. И это ещё даже не начался путь до чёртовых ворот, до границы этого проклятого поместья.

Как я, в таком состоянии, доберусь до цивилизации? С низким уровнем сахара в крови, без машины, без малейшего плана? До ближайшего города, если верить смутным воспоминаниям, должно быть миль двадцать, и это если я не заблужусь в лесу и не буду ходить кругами, пока меня не подберёт какой-нибудь местный маньяк. Или пока меня не остановит полиция, привлечённая видом одинокой, оборванной женщины с дорогой сумкой.

Я закусываю губу до боли и, почувствовав, как ноги подкашиваются, разворачиваюсь и бреду обратно к дому. Усталость наваливается на меня, как товарный поезд, сминая последние остатки решимости. У меня ещё есть сутки. Двадцать четыре часа, чтобы набраться сил, чтобы придумать что-то. Может, я найду в старых конюшнях что-нибудь на колёсах. Велосипед. Скутер. Чёрт, сейчас я бы согласилась даже на украденную садовую тележку.

А пока мне нужно поесть и поспать. Нельзя строить планы побега, когда живот сводит от голода, а веки слипаются.

Наскоро набив желудок холодными остатками со вчерашнего ужина из холодильника, я возвращаюсь в свою комнату. Задергиваю тяжёлые шторы, погружая пространство в полумрак, и падаю на кровать, уставившись на шкатулку Бланш, которую поставила на прикроватную тумбочку. Все эти пакетики. Все эти шприцы. Чистые, блестящие иглы, которые только и ждут, чтобы их вставили в вену, чтобы впустить внутрь забвение.

Они оставили это здесь нарочно? Последний «подарок» для слуги, которая слишком много знала? Чтобы это выглядело, будто отчаяние и чувство вины довели меня до самоубийства — чистая, аккуратная развязка, без лишних вопросов и объяснений.

От этой мысли в горле встаёт ком, горький и плотный. Я переворачиваюсь на бок, прижимаю лицо к прохладной наволочке и, наконец, позволяю себе заплакать. Тихими, беззвучными рыданиями, которые сотрясают всё тело. Я плачу не за себя. Я плачу за Каллахана, который умер от передозировки, которую я ему ввела. Я плачу за Бланш, которая летит навстречу своей смерти на облаке фальшивой романтики, думая, что это любовь. Я плачу, потому что моя жизнь, снова и снова, катится в одну и ту же чёрную дыру, и я не могу ничего с этим поделать.

Я дрейфую в странном, болезненном состоянии между сном и бодрствованием, между жизнью и смертью, и мне кажется, что я слышу шаги. Но я списываю это на игру перевозбуждённого, измотанного разума. Пока матрас подо мной не сдвигается, не прогибается под новым весом.

Я думаю, что это галлюцинация. Плод моего страха. Но потом я чувствую горячее дыхание у себя на шее. Большие, тёплые руки на моей талии. Тепло чужого тела, прижавшегося к моей спине. Я замираю. Каждый мускул, каждое сухожилие напрягается до предела, готовое к прыжку, к борьбе. Сильные руки обхватывают меня, прижимают к твёрдой, мужской груди.

— Не плачь, — шепчет знакомый, низкий голос прямо у моего уха. — Всё в порядке. Теперь ты в безопасности. Я здесь.

По моей спине пробегают ледяные мурашки, а в голове происходит короткое замыкание. Это невозможно. Рочестер должен быть в отъезде. Он должен быть со своей новой женой, должен играть роль идеального мужа, должен планировать её похороны. Но это его руки. Его голос. Его тело, прижатое ко мне.

— Что... — у меня перехватывает горло, и слово выходит хриплым, разбитым. — Что ты делаешь?

— Я сказал, я здесь сейчас, — его губы касаются моего плеча сквозь тонкую ткань рубашки. — Я обеспечу твою безопасность. Никто больше не причинит тебе вреда.

В моей груди вспыхивает ярость — слепая, безумная, всепоглощающая. Этот больной, самодовольный ублюдок думает, что может запугать меня, запереть в сыром коттедже, жениться на другой, а потом тайком вернуться, чтобы удовлетворить свои извращённые потребности? Он что, думает, я такая же дура, как его жена? Такая же слепая и отчаянная?

Его эрекция — твёрдая, горячая, навязчивая — упирается мне в ягодицы. Отвращение поднимается по горлу, горькой волной. Грязный ублюдок. Грязный, эгоистичный убийца жены.

Рочестер прижимается ко мне ещё сильнее, и его пальцы, скользнув под пояс моих трусиков, находят мою киску. Жар, предательский и нежеланный, разливается у меня между ног, и я отстраняюсь, пытаясь вырваться. Он стонет, двинув бёдрами вперёд, его пальцы находят клитор и начинают водить по нему твёрдыми, неторопливыми кругами.

Моё тело, маленькая предательница, отвечает. Мышцы влагалища судорожно сжимаются, и кровь в жилах закипает от смеси ярости, всепоглощающего стыда и ненависти. В основном к себе. За то, что реагирую. За то, что моя плоть помнит его прикосновения, какими бы грязными они ни были. Я сжимаю челюсти до хруста, пытаясь вырваться из его железной хватки.

И в этот момент мои пальцы, беспомощно блуждавшие по простыне, натыкаются на край прикроватной тумбочки и находят то, что я оставила там. Один из шприцев Бланш. Холодный, гладкий, стерильный.

Не обращая внимания на то, как моё тело предательски откликается на его прикосновения, я зубами, резко и точно, стягиваю защитный колпачок с иглы. В темноте я нащупываю поршень.

Его губы приникают к