Замочная скважина - Джиджи Стикс

её спутник осыпают пространство вокруг конфетти, которое падает на гравий, как ядовитые, разноцветные хлопья. Словно мое вчерашнее предупреждение, мой отчаянный крик о помощи, был просто дурным вкусом, неуместной шуткой, которую следует забыть.

И тогда из парадной двери выходят они. Рочестер, безупречный в тёмном костюме, держит под руку Бланш. Даже из моего укрытия видно, как она ухмыляется — широко, победно, будто выиграла джекпот в лотерею, о которой даже не мечтала. Её белое платье, обтягивающее худое, почти детское тело, выглядит при дневном свете ещё более нелепо и зловеще — как саван, наброшенный на живой скелет.

Он наклоняет её назад, в классическом, избитом жесте, и приникает губами к её губам. Её подруги визжат от восторга, поднимают телефоны, щёлкают камерами. От этой картины, от этой дешёвой, театральной пошлости у меня сводит желудок мучительной судорогой. Я никогда не думала, что буду способна испытывать к другой женщине что-то, кроме презрения, за то, что она так слепо доверилась сладкоречивому убийце. Но я дала ей шанс. Я бросила ей верёвку. А она, вместо того чтобы ухватиться за неё, обмотала её вокруг моей шеи.

Вместо того чтобы проверить свои таблетки, эта самовлюблённая дура превратила мою подсказку в обвинительный акт против меня. Она сама подписала себе смертный приговор, выдав его за свидетельство о браке, и теперь радостно несёт его, как трофей.

— Какая пустая, глупая трата жизни, — бормочу я себе под нос, и мои губы горько подёргиваются. — Инстинкты выживания, как у лемминга в брачный сезон. Бежит прямо в пасть хищнику, думая, что это алтарь.

Рочестер с театральной галантностью открывает заднюю дверцу лимузина и помогает Бланш перебраться на кожаное сиденье, словно она сделана из хрусталя и вот-вот разобьётся. Она машет своим друзьям через тонированное стекло, её лицо расплывается в блаженной, ничего не подозревающей улыбке. Лимузин плавно отъезжает, поднимая за собой облако мелкой пыли. Я качаю головой, глядя, как они исчезают в конце длинной подъездной аллеи, всё ещё не в силах до конца осознать, как можно быть настолько слепой, чтобы игнорировать все эти алые, кричащие флаги.

Стервятники, выполнив свою роль статистов, начинают расходиться. Мужчина в кожаном пальто садится за руль красной спортивной машины, рядом с ним усаживается Розоволосая. Блондинка заводит серебристый внедорожник. Двигатели взревывают с таким нетерпением, будто и они хотят поскорее покинуть это проклятое, отравленное место.

Мне нужно было бежать к ним. Упасть на колени перед этими пустыми, красивыми лицами, умолять подвезти до города, отдаться на их сомнительную милость и надеяться, что в ком-то из них тлеет хоть искра человечности. Но ужас — холодный, парализующий, знакомый до боли — приковал меня к месту за розами. Что, если Бланш уже успела им нашептать, что видела меня в Бомонт-Сити? Что, если она, в своём новом статусе жены, приказала им держаться подальше от «сумасшедшей служанки»? Или, что ещё хуже, может, они с Рочестером всё это спланировали? Может, они уже отравили и их разумы, и теперь они просто отвезут меня прямиком в полицейский участок, как сломанную игрушку, от которой нужно избавиться?

По подъездной дорожке с рёвом проносится спорткар, за ним, не отставая, — внедорожник. Я сижу, пригнувшись, и смотрю, пока красные огни задних фонарей не растворяются в зелени, пока рокот двигателей не стихает, сменяясь давящей, абсолютной тишиной. Пока я не остаюсь наедине с пустым, безмолвным домом и оглушительным звуком собственного прерывистого, неровного дыхания.

Он ушёл. Они все ушли.

Одна неделя. У меня есть целых семь дней, чтобы найти способ сбежать, чтобы исчезнуть так, чтобы меня никогда не нашли.

Облегчение, которое накатывает на меня, горькое и ядовитое, как полынь. Потому что Бланш всё равно умрёт. Может, не сегодня, может, не на этой неделе, но он найдёт подходящий момент. Он не просто так подменил её таблетки. Это была не спонтанная выходка, а холодный, расчётливый шаг в долгой, терпеливой игре. И я была её свидетелем.

Я пытаюсь внушить себе, что эта глупая, высокомерная сука получит по заслугам. Что её слепая вера, её порочность и жестокость делают её смерть чем-то вроде поэтической справедливости. Но я не могу избавиться от навязчивого образа: как она тает под тяжестью его лжи, как отчаянно хочет быть любимой, что готова игнорировать все предупреждающие знаки, все зловещие шёпоты собственной интуиции. Она была бы не первой. Я сама была там. Я прошла через это. Моя кожа хранит шрамы, подтверждающие это.

Но как, чёрт возьми, мне предупредить кого-то? Как остановить это, не подписав себе смертный приговор? Анонимный звонок в полицию? Смешно. Они выслушают мой сбивчивый, панический бред и спишут на психическое расстройство. Письмо? Оно будет проверено на отпечатки, и мои пальцы, отпечатанные на тысяче поверхностей в этом доме, станут моим признанием.

Возможно, вчерашняя сцена хоть кого-то из её друзей насторожила. Возможно, где-то в глубине их алкогольно-кокаинового тумана затерялась крошечная крупица сомнения. Если с Бланш что-то случится в ближайшие месяцы, они могут вспомнить сумасшедшую служанку, которая кричала об убийстве и отравленных таблетках. Они могут задать неудобные вопросы. И даже его дьявольское обаяние может не спасти его от пристального, подозрительного взгляда.

Это не план. Это жалкая, тонкая соломинка, за которую неудобно хвататься. Но это хоть что-то. Единственная ниточка, протянутая в кромешной тьме.

Я крадусь к задней части дома, и каждый мой инстинкт, каждый нерв кричит, что я иду прямиком в ловушку. Чёрный ход на кухню приоткрыт, и зияющий проём похож на пасть, готовую поглотить меня целиком, перемолоть кости и выплюнуть остатки. Он дал мне семь дней. Но я даю себе только двадцать четыре часа. Сутки, чтобы придумать, что делать дальше, чтобы найти слабину в этой паутине.

Но сначала мне нужны ресурсы. Я должна собрать всё, что имеет хоть какую-то ценность — всё, что можно обменять на деньги, на билет, на несколько дней свободы.

Сначала я иду в библиотеку. Тяжёлые дубовые двери заперты. Кабинет Рочестера — тоже. Гостиная открыта, но внутри — лишь дорогая, бесполезная мебель и хрустальные бокалы, которые я не могу просто сунуть в карман. Столовое серебро из столовой, как назло, исчезло. Они, должно быть, предугадали мои намерения. Или он всегда держал всё под замком, зная, кем я была на самом деле.

Дверь в комнату Бланш на втором этаже распахнута настежь, будто приглашая, будто дразня. Внутри царит привычный, дорогой хаос: одежда разбросана по шелковистому покрывалу кровати с балдахином, косметика рассыпана по мраморной поверхности комода, пустых бутылок