Замочная скважина - Джиджи Стикс

— Ты вся мокрая для меня, — шепчет он, и в его голосе слышно грубое, животное удовлетворение.

Одним плавным, отработанным движением — тем движению, которое я совершала когда-то в другом месте, с другим человеком, — я втыкаю острую иглу в его руку, в то место, где его предплечье обхватывает мою талию, и сильно, до конца, нажимаю на поршень.

Он отшатывается со сдавленным, хриплым криком, убирая руку с моей промежности так резко, что кожа под его пальцами болит. Я скатываюсь с кровати, падая на пол, и тут же вскакиваю, разворачиваясь в боевую стойку, готовая драться за свою жизнь зубами и ногтями. Он поднимается, стиснув зубы, его тёмные глаза в прорезях лыжной маски широко раскрыты от неожиданности и боли.

Я отшатываюсь ещё на шаг, хватаю со столика тяжёлую серебряную шкатулку для украшений и замахиваюсь ею, как дубинкой, готовая размозжить ему голову.

Но вместо того чтобы броситься вперёд в ярости, он странно дёргается. Один раз. Другой. Потом третий. Его тело вдруг обмякает, теряя всякую координацию, и он падает навзничь на матрас, который жалобно взвизгнул под его весом.

— Ты ублюдок, — шиплю я, всё ещё сжимая шкатулку. — Ты больной, чёртов ублюдок.

Адреналин бьёт в виски. Я осторожно подбираюсь к кровати, всё ещё ожидая подвоха. Потом, решившись, я забираюсь на матрас, нависаю над его лежащим телом и с силой срываю с его лица лыжную маску.

И замираю. Ледяное, абсолютное недоумение парализует меня.

Мужчина под тканью — не Рочестер.

У него густая, тёмная борода, которой у Рочестера никогда не было. Черты лица грубые, незнакомые. Но что самое ужасное, самое необъяснимое — он улыбается. Кривая, бессмысленная, блаженная улыбка застыла на его губах, будто он видит самый прекрасный сон. И я никогда в жизни не видела его прежде.

ТРИДЦАТЬ

Я смотрю на бесчувственное тело ублюдка, распростёртое поперёк моей кровати. Свежий утренний свет, пробивающийся сквозь шторы, выхватывает детали, которых я раньше не замечала. У него такое же телосложение, как у Рочестера — те же широкие, квадратные плечи, на которых тонкая хлопковая рубашка сидит туго, как вторая кожа; тот же рост, из-за которого кровать с балдахином кажется нелепо маленькой, почти игрушечной под ним; те же чёрные, почти синие волосы, пусть и неухоженные, слипшиеся потом у висков.

Но густая, спутанная борода, покрывающая нижнюю половину его лица, словно маска дикаря, делает всё остальное неузнаваемым. Это как смотреть на знакомый пейзаж, сквозь густой, движущийся туман — контуры те же, но суть ускользает.

Возможно, это тот самый мужчина без рубашки, которого я мельком заметила в первую неделю, работающим в дальнем конце сада. Может, он шофёр, садовник, сторож. Но я тут же отбрасываю эту мысль, с болезненной ясностью вспоминая, как собственными глазами видела, как чёрный лимузин увозил и Бланш, и Рочестера. Он точно не принадлежал к той стае пустоголовых дружков этой суки.

— Что за чёртов бардак, — бормочу я себе под нос, и мой взгляд падает на наполовину пустой шприц, валяющийся на полу. Его блестящий пластиковый корпус подмигивает мне в луче света. — Скольких ещё людей я собираюсь убить за эту свою проклятую жизнь? Или… попытаться убить.

Он вообще жив?

Внутри всё переворачивается от внезапного, острого страха — не за него, а за последствия. Я осторожно, как дикое животное, приближающееся к раненому хищнику, подхожу к кровати и отодвигаю тяжёлую бархатную портьеру балдахина в сторону. Пружины матраса скрипят подо мной, когда я пристраиваюсь рядом с ним на коленях. Я протягиваю руку, и мои пальцы, холодные и липкие от пота, прижимаются к его шее, к тому месту под челюстью, где кожа тоньше.

Его кожа тепла, почти горяча, и влажна от испарины. И там, под подушечками моих пальцев, есть пульс. Мерный, сильный, неумолимый стук жизни, который отдаётся в моих костях с пугающей чёткостью.

— Слава богу, — выдыхаю я, и это не облегчение, а скорее отсрочка. Я отползаю назад, сползаю с кровати на пол, отступая от этого беспомощного, но всё ещё опасного уродца.

Каким бы коктейлем я его ни накачала — а в шприце была доза, способная свалить быка, — этого оказалось недостаточно.

Пока что.

Но что, чёрт возьми, мне теперь делать?

Разум, холодный и практичный, кричит, что нужно схватить сумку, ту самую сумку Бланш, и бежать. Прочесать территорию в поисках его машины — она должна быть где-то здесь — и исчезнуть, пока он не очнулся и не стал мстить. Но я уже пыталась сбежать. И потерпела оглушительное, унизительное поражение. К тому же, теперь меня удерживает не страх, а что-то другое — тёмное, кипящее, неконтролируемое.

Ярость.

Этот больной, извращённый ублюдок несколько дней, а может, и недель, пробирался в мою комнату под покровом ночи. Прикасался к моему телу, пока я спала, доверяясь темноте. Шептал сладкую ложь, давая мне ложную надежду, что в этом аду есть хоть один человек, который видит меня, а не служанку. Он заставил меня думать, что я схожу с ума, что плач, который я слышала, был моим воображением, что отчаяние наконец разорвало мою психику на куски. И всё это время он притворялся им. Притворялся Рочестером.

Волна стыда, горячего и унизительного, захлёстывает меня, когда я вспоминаю жестокие, беспощадные слова, которые Рочестер — настоящий Рочестер — швырнул мне в лицо прошлой ночью. Он назвал меня отчаянной лгуньей, истеричкой, которая готова на всё, чтобы разрушить его счастье. И с его точки зрения, с точки зрения любого стороннего наблюдателя, он был прав. Маньяк-убийца, которого я так боялась, пальцем меня не тронул. Всё это время меня терроризировал самозванец, тень, которая заставила меня поверить, что это он.

Этот человек, лежащий сейчас без сознания на моей постели, своей грязной игрой подставил меня. Он сделал так, что мои обвинения выглядели бредом сумасшедшей. Он — причина того, что меня публично унизили, связали и бросили в ту сырую дыру. Именно из-за него я зациклилась на Рочестере, увидела в нём монстра, в то время как настоящий монстр пробирался ко мне в постель под видом спасителя.

Я должна причинить ему боль. Глубже, чем иглой. Так, чтобы он запомнил. Но сначала мне нужно получить ответы. А чтобы получить ответы, его нужно обездвижить.

Я срываю с балдахина шёлковые завязки, тяжёлые и прочные. Обматываю ими его запястья. Но удерживать мёртвый,