Замочная скважина - Джиджи Стикс

Я наклоняюсь ближе, так что наше дыхание снова смешивается. Запах его — пот, грязь — бьёт в ноздри.

— Если Адель никогда не болела, — говорю я, и каждый слог отточен, как лезвие, — то куда, чёрт возьми, подевалась настоящая миссис Фэрфакс?

Роланд отводит взгляд. Его глаза бегут по потолку, по стенам, куда угодно, только не на меня. Его горло снова дёргается, как будто он пытается проглотить что-то огромное и колючее, что застряло у него внутри.

— Ответь, — я подношу нож так близко, что он почти касается его ресниц. — Или я выковыряю правду из тебя по кускам.

— Она умерла, — выдавливает он, и его голос становится плоским, безжизненным, как голос самого дома. — Десять лет назад. Уснула и не проснулась. Её тело… оно всё ещё на чердаке. Рядом с моей койкой.

Комната внезапно наклоняется, плывёт, как палуба корабля во время шторма. Я отступаю, спотыкаюсь и ударяюсь бедром о край комода с такой силой, что тяжёлое зеркало на нём дребезжит. В его потускневшей поверхности я вижу отражение — женщину с безумными глазами, спутанными волосами и лицом, искажённым чистым, неразбавленным ужасом.

— Это невозможно, — шепчу я в отражение. — Я видела её. Я разговаривала с ней. Она показывала мне дом. Она была… настоящей.

Но даже когда я говорю это, воспоминания начинают перестраиваться, принимать новые, чудовищные формы. Массивная фигура, заполняющая дверной проём. Ткань, скрывающая нижнюю часть лица. Низкий, хриплый голос, который никогда не звучал по-настоящему женственно. И глаза… те самые чёрные глаза, что смотрят на меня сейчас с кровати.

Я перевожу взгляд с зеркала на Роланда. Он по-прежнему не смотрит на меня.

— О чём ты ещё не сказал? — мой голос звучит резко, как удар кнута.

Тишина между нами становится осязаемой, густой и тяжёлой, как вода в лёгких утопленника. Моё сердце колотится о рёбра с такой силой, что кажется, вот-вот разорвёт кости. Где-то вдалеке, в глубине дома, тикают часы. Их мерный, неумолимый звук отсчитывает секунды до чего-то неминуемого.

— Говори! — я не кричу. Я рычу.

Роланд сжимает губы. Его челюсть двигается под спутанной бородой, и он морщится, будто пробует на вкус что-то горькое, что-то отвратительное.

— Что? — я стискиваю зубы. — Что ещё?

Он закрывает глаза, и когда он снова открывает их, в них плещется такая бездна стыда и отчаяния, что мне становится физически плохо.

— В перерывах, — начинает он, и его голос — это шёпот, едва долетающий до меня. — Когда у Эдварда нет… новой девушки. Когда нет никого, кого можно было бы заставить играть роль. Он… он заставляет меня быть ей. Миссис Фэрфакс.

Нож выскальзывает из моих онемевших пальцев. Он падает на деревянный пол со звонким, чистым звуком, который режет тишину, как сигнал тревоги.

Боже милостивый. Боже всемогущий, нет.

Не говори мне, что человек, которого я видела всё это время… не говори, что огромная, молчаливая домработница, с которой я делила завтрак, которая смотрела на меня своими чёрными, осуждающими глазами… не говори, что это был он.

Я отступаю. Ноги подкашиваются, становятся ватными, и я падаю в кресло у окна, которое подо мной жалобно скрипит.

Я опускаю взгляд на свои дрожащие руки. Вспоминаю. Каждый раз, когда я видела миссис Фэрфакс. Её молчаливое присутствие. То, как она исчезала на дни. То, как она всегда была одета в тёмное, просторное платье, скрывающее фигуру. То, как её глаза — те самые глаза — смотрели на меня с таким странным, нечитаемым выражением.

А тем временем я махала рукой трупу. Улыбалась в окно набитому чучелу.

Тошнота поднимается по горлу волной, горячей, кислой, неудержимой. Я прижимаю кулак ко рту, чувствуя, как привкус ужаса и желчи заполняет рот. Сейчас я едва могу смотреть на этого человека, привязанного к кровати, этого двойника, этого актёра в кошмарной пьесе. Но я должна знать. Должна вытянуть из него всю правду, как занозу, даже если это убьёт меня.

— Так давай проясним, — мой голос хриплый, сломанный. — Пока ты притворялся домработницей… ты же и пробирался ко мне ночью? Это ты прикасался ко мне? Шептал эту чушь? Это… это была твоя рука?

Роланд неуверенно, почти незаметно кивает. Его взгляд прикован к полу, он не может поднять глаза.

— Ты делал это… с другими? — я вынуждаю себя спросить. — С теми, кого он привозил раньше?

Он качает головой, и в этом движении есть что-то детское, растерянное.

— Нет, — говорит он тихо. — Только с тобой. Ты была… ты была единственной, кто помахал мне в ответ. Из окна. Я подумал… я подумал, что ты видишь меня. Настоящего.

«Я была единственной, кто помахал в ответ». Эти слова повисают в воздухе, абсурдные и чудовищные. Основание для этого безумия. Причина, по которой он выбрал меня для своих ночных визитов.

Но это ещё не самое худшее. Худшее только сейчас доходит до меня, пробиваясь сквозь слои отрицания и шока, как нож сквозь мягкую плоть, и вонзается прямо в самую сердцевину правды. Потому что если Роланд был миссис Фэрфакс только «в перерывах»… если он играл эту роль лишь тогда, когда не было другой кандидатки…

Я вскакиваю так резко, что стул опрокидывается назад и с грохотом падает на пол. Звук оглушителен в тишине.

— Теперь это я, — говорю я, и мои слова звучат чужим, плоским голосом. — Теперь я её заменяю.

С того самого утра, с того первого завтрака с Эдвардом Рочестером, я готовила. Убирала. Мыла полы, полировала серебро, ухаживала за курами. Я играла роль послушной, невидимой домработницы, пока он развлекал свою драгоценную, ничего не подозревающую невесту.

Я.

Я стала миссис Фэрфакс.

Ужас сжимает мой желудок в тугой, болезненный узел, давит на него, вытесняя воздух. Перед глазами всё плывёт, цвета сливаются, и я вижу только лицо Роланда — грязное, отчаянное, застывшее на фоне белых простыней, как лицо грешника на исповеди.

Комната кружится, раскачивается, как дешёвый аттракцион на ярмарке, у которого отказали тормоза.

— О Боже, — бормочу я, и мои губы онемели. — О Боже, о Боже, о Боже…

Я начинаю ходить. Взад и вперёд. По комнате. Как зверь в клетке, который натыкается на прутья, не видя выхода. Мои босые ноги шлёпают по холодному деревянному