Замочная скважина - Джиджи Стикс

— Веди, — говорю я, держа шприц перед собой, как кинжал. — И помни — я не задумываясь вырублю тебя.

Роланд сползает с матраса, его движения скованные, неуверенные после долгого обездвиживания. Он обходит кровать широким кругом, глядя на меня, и направляется к двери. Я следую за ним в коридор, держа дистанцию, каждый нерв насторожён, ожидая подвоха, резкого движения.

Я сверлю взглядом его широкую спину, которую теперь вижу без рубашки. Как такой крупный, мускулистый мужчина мог так убедительно изображать грузную, пожилую женщину? Маскировка? Платье? Или мой собственный страх и желание видеть то, что я хотела видеть, ослепили меня?

Когда он доходит до конца коридора, я гоню эти мысли прочь. Нет времени. Роланд проводит пальцами по деревянной панели, которую я проходила мимо бесчисленное количество раз, и которую всегда считала просто частью стены. Раздаётся тихий щелчок, и часть панели отъезжает в сторону, открывая узкий, тёмный проход. За ним — крутая лестница, ведущая вверх. Её ступени, тёмные от времени и грязи, исчезают в густой, почти осязаемой темноте.

У меня перехватывает дыхание.

— Куда? — спрашиваю я, и мой голос звучит резко в тишине коридора.

Он оборачивается, и его тёмные глаза снова встречаются с моими. В них нет лукавства, только усталая решимость.

— Ты хотела доказательства, — говорит он. — Что я не с ним. Моя клетка. Она там.

У меня пересыхает в горле. Я с трудом сглатываю, пытаясь подавить новый приступ паники.

— Надеюсь, это не ловушка, — бормочу я, больше для себя.

— Это не ловушка, — его голос хриплый, но твёрдый. — Но разве ты не хочешь увидеть? Где я провёл последние тридцать лет жизни, когда он не заставлял меня притворяться его слугой?

— Хорошо, — выдыхаю я. — Веди.

Роланд входит в проём, и его тело почти заполняет его. Он начинает подниматься, и скрип старых ступеней под его весом звучит как стоны. Я следую за ним, ступая осторожно, чувствуя, как доски прогибаются и трещат под моими ногами, словно вот-вот рухнут.

С каждым шагом воздух становится гуще, тяжелее. Запах меняется. Теперь это не просто пыль и старость. Это запах закрытого пространства. Затхлости. Плесени. И под ним — что-то ещё. Слабое, но невыносимое. Запах немытого тела. Отчаяния. И чего-то… мясного. Не свежего. Долго лежавшего.

Меня тошнит. Я стараюсь дышать ртом, не думать.

— Далеко ещё? — шепчу я, хотя не понимаю, зачем шептать. Здесь, в этой лестничной шахте, любой звук кажется кощунством.

— Мы на месте, — его голос эхом разносится по узкому пространству.

Наверху он упирается в ещё одну дверь — низкую, грубую, из некрашеного дерева. Он толкает её. Ржавые петли издают протяжный, душераздирающий скрип, который заставляет волосы на затылке встать дыбом.

Я переступаю порог вслед за ним.

Чердак. Он похож на декорацию к самому дешёвому, самому пошлому фильму ужасов, но от этого не становится менее реальным. Низкие, наклонные потолочные балки, покрытые паутиной, словно саваном. Тусклый, серый свет, пробивающийся сквозь маленькие, запылённые слуховые окна, заляпанные помётом птиц. Воздух здесь тот самый — густой, спёртый, с тем самым сладковато-гнилостным подтоном.

Я замираю, задерживая дыхание, пытаясь не вырвать.

Роланд отходит в сторону, давая мне обзор. И я вижу.

У дальней стены, под самым скатом крыши, стоит узкая железная койка. Её тонкий матрас тёмный от пота и грязи. На железных спинках видны кандалы — тяжёлые, с внушительными замками. Рядом с койкой стоит эмалированный ночной горшок. Он полон. Запах исходит оттуда.

Но это ещё не самое ужасное.

С балок, с гвоздей, вбитых в дерево, свисают инструменты. Это не садовый инвентарь. Это орудия пыток. Ножи разной формы и длины. Цепи, некоторые с шипами. Плоскогубцы с зазубренными губками. Кожаные плётки с множеством хвостов, на концах которых привязаны куски металла. Некоторые инструменты старые, покрытые ржавчиной. Другие — блестящие, чистые, недавно использованные.

— О Боже, — стонет моё горло. Я прикрываю рот рукой. — Ты… всё это время ты был здесь?

Мрачный взгляд Роланда становится ещё тяжелее.

— Мы оба, — говорит он тихо и указывает взглядом в угол, за койку.

Я поворачиваю голову. В углу, в глубокой тени, сидит что-то в деревянном кресле-качалке. Сначала я думаю, что это просто груда старой одежды, сложенная там. Но затем мой взгляд привыкает к полумраку, и я различаю форму.

Это скелет.

Не чистый, аскетичный лабораторный образец. Кости скреплены высохшими, почерневшими сухожилиями и клочками тёмной, сморщенной плоти. Череп наклонён вбок, будто в вечной задумчивости. К его вискам и темени клочьями прилипли седые волосы. Челюсть отвисла, обнажая ряд жёлтых, кривых зубов в беззвучном, непрекращающемся крике.

Но то, во что одеты эти останки, заставляет мою кровь застыть в жилах, а сердце остановиться на болезненную, долгую секунду.

На скелете надето платье. Чёрное, простое, с длинными рукавами и высоким воротником. Поверх — белый фартук, теперь серый от пыли, завязанный вокруг того, что когда-то было талией. Ткань выцвела, изъедена молью, но я узнаю её. Я узнаю каждую складку, каждую потёртость.

Это моя униформа.

Та самая, что я ношу с первого дня.

Та, в которой я мыла полы, подавала завтрак, вытирала пыль.

Воздух вырывается из моих лёгких с хриплым, болезненным звуком. Ужас, холодный и абсолютный, сжимает мой желудок в тугой узел, заставляя согнуться пополам.

— Что… что это? — я выдавливаю из себя, и глаза заливаются слезами, жгучими и солёными.

— Настоящая миссис Фэрфакс, — голос Роланда звучит приглушённо, почти нежно, как будто он сообщает ребёнку печальную, но неизбежную правду.

Я не могу говорить. Не могу дышать. Не могу оторвать взгляд от этого кошмарного манекена, одетого в мою кожу — в буквальном смысле. Это не просто труп. Это послание. Заявление. Обещание.

Я ношу не просто форму. Я ношу саван. Предназначенный мне. Как и десяткам, может, сотням других до меня. Мы все были взаимозаменяемы. Одноразовые слуги в этой вечной, извращённой пьесе.

Комната начинает плыть, края зрения темнеют. Я вижу только этот скелет в моей одежде. Потом всё завертелось, закружилось, как на сломанной карусели, которая несётся в бездну.

— Твой брат… он убил её? — хриплю я, цепляясь за эту мысль, как за спасательный круг.

— Она умерла во сне, — говорит Роланд, и в его голосе звучит настоящая боль. — От старости. От усталости. Но Эдвард… он не мог смириться с потерей. Не мог