Замочная скважина - Джиджи Стикс

— Теперь… теперь ты мне веришь? — его голос хриплый, полный какой-то детской, ранимой надежды.

Я смотрю на него. На этого изуродованного, сломленного человека, который прожил в аду дольше, чем я жила на свете. И я понимаю, что у меня нет выбора. Доверие — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Но союз, общая цель — это необходимость.

— Да, — говорю я просто. — Верю.

На его лице происходит что-то невероятное. Напряжение спадает, черты смягчаются, и на мгновение он выглядит не диким зверем, а просто человеком — измученным, но живым. Он быстро, по-детски всхлипывает, и всё его большое тело содрогается от волны облегчения, которое слишком огромно, чтобы его сдержать.

— Спасибо, — выдыхает он. — Спасибо, что… что ты есть.

Я смотрю на этого человека, на его шрамы, на его безумие, на его отчаянную, жуткую преданность, которая родилась из года одиночества и моего нелепого, ничего не значащего взмаха рукой.

Роланд. Он — мой единственный шанс выжить рядом с монстром, который теперь стал ещё сильнее, ещё опаснее.

Но, глядя в его безумные, полные надежды глаза, я понимаю ужасную правду: даже его, возможно, окажется недостаточно.

ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

Я веду Роланда на кухню, подталкивая его в спину ладонью. Обстановка здесь — немой свидетель недавнего безумия: крошки на плиточном полу, осколки хрустального бокала, поблёскивающие у раковины, остывшие, полуобглоданные булочки на мраморной столешнице. Я смахиваю всё это на пол широким движением руки — звон стекла, мягкий шлёпок теста — и освобождаю пространство. Мои руки, сильные от работы, опускаются ему на плечи и прижимают к стулу с такой силой, что дерево скрипит.

В голове — какофония. Три трупа за один день. Все женщины. Все связанные с этим домом паутиной служения и смерти. И скоро, очень скоро, Эдвард Рочестер вернётся сюда, чтобы завершить свою работу. Чтобы подвести черту под этим конкретным экспериментом, которым была я.

— Тебе нужно объяснить, — говорю я, и мой голос звучит чужим, металлическим, — как именно ты собираешься защитить меня от своего брата-психопата. Конкретно.

Роланд потирает затылок, его взгляд убегает в сторону, к заляпанному жиром окну. Утренний свет, теперь резкий и безжалостный, врывается в комнату, высвечивая каждую неухоженную прядь в его бороде, каждый нервный тик у глаз, бегающих, как у загнанного зверя, ожидающего удара.

— Поговори со мной, — требую я, нависая над ним.

— Я одолею его, — выдыхает он, и слова вырываются хрипло, но с внезапной, странной твёрдостью. — Прежде чем он успеет до тебя дотронуться.

— Вот так просто? — мои брови взлетают вверх. — Один на один? После того как он держал тебя в клетке тридцать лет?

Он выпрямляется на стуле, и в его спине появляется незнакомая прямая линия.

— Что это значит? — его голос теряет неуверенность.

Сжав губы, я отворачиваюсь. Включаю старый эмалированный чайник, достаю из шкафа пакетики с чёрным чаем, беру две фарфоровые чашки — те самые, с золотым ободком, что подают гостям. Мне нужно продумать каждое слово. Мне нужна его ярость, его решимость, его знание этого дома. Но мне также нужна его управляемость. Я выросла среди мужчин — младших братьев, пасынков, случайных любовников матери. Я знаю их браваду. Их потребность казаться сильнее, чем они есть. Их сладострастное переоценивание своих сил. Они раздают обещания, как конфетки, а потом смотрят, как ты задыхаешься, когда эти обещания растворяются в воздухе. Но я оставлю это наблюдение при себе. Сейчас я не могу позволить себе разочаровывать Роланда. Не могу позволить усомниться в его мифе о герое.

Чайник начинает урчать, предвещая кипение. Я опираюсь о стойку, мои глаза снова прилипают к его груди, видимой сквозь разрез рубашки. Шрамы. Некоторые из них — идеально прямые, будто проведённые по линейке. Такие остаются, когда тебя крепко держат, а лезвие не дрогнет.

— Аннализа? — его голос прерывает мои мысли. — Пожалуйста. Скажи, о чём ты думаешь.

Я смотрю на эти шрамы — карту десятилетий покорности. Десятилетий, когда боль была языком, на котором с ним разговаривали. Никто не выходит из такого способным защитить кого-то другого. Страх въедается слишком глубоко, в самую кость. Я колеблюсь. Подбираю слова. Ищу самый тактичный способ задать вопрос, ответ на который уже знаю.

— Если ты можешь одолеть Эдварда, — начинаю я медленно, — почему ты был его пленником все эти годы? Почему не сделал этого раньше?

— Мой разум… мой разум был в заточении, — он говорит, и в его голосе звучит та же старая, знакомая боль. — Отец… а потом Эдвард. Они обращались со мной как с опасным животным. Заставили поверить, что я — чудовище, которое нужно держать в цепях. Что я заслуживаю этого. Что наказание — это… единственный способ удержать меня от того, чтобы я причинил вред.

Мне с трудом удаётся сглотнуть. В груди что-то сжимается, узнавая этот механизм. Семья — лучшие мастера по промыванию мозгов. Они могут взять твою собственную боль и превратить её в тюремщика в твоей же голове. Единственная причина, по которой я не стала таким же сломленным существом — я нашла в себе силы уйти. Вырваться. Сжечь мосты.

Чайник взвизгивает, пронзительно, заставляя нас обоих вздрогнуть. Я заливаю кипятком чайные пакетики, добавляю молоко из холодильника, ставлю дымящуюся чашку перед ним.

— И теперь твой разум свободен? — спрашиваю я, садясь напротив, обхватывая свою чашку ладонями, чтобы согреть озябшие пальцы.

Он энергично кивает, и в его гладах вспыхивает что-то новое — не надежда, а решимость.

— Что изменилось? — я дую на поверхность чая, наблюдая за ним поверх края чашки.

— Теперь у меня есть… за что бороться, — он говорит это просто, и его взгляд, тёплый и странно мягкий, останавливается на мне.

— Что это значит?

Он протягивает руку через стол. Его ладонь, грубая, покрытая шрамами и мозолями, ложится поверх моей. Его большой палец медленно, почти благоговейно проводит по моим суставам. Прикосновение неожиданно нежное, бережное, как будто я не беглянка со списком преступлений, а что-то хрупкое и драгоценное.

— В тот вечер, когда ты помахала мне, — его голос срывается от переполняющих эмоций, — я был так… счастлив. Ни одна женщина… никогда не приглашала меня внутрь. Никогда не звала. Ты… ты умоляла меня.

У меня перехватывает дыхание. Я опускаю ресницы, не в силах выдержать