Замочная скважина - Джиджи Стикс

этот взгляд, полный такой наивной, такой искренней веры. Он думает, что я выбрала его. Предпочла его блестящему, жестокому брату. Он не знает, что я махала тени, призраку, галлюцинации. Правда лежит у меня на языке, горьким, тяжёлым камнем. Но я не могу её выплюнуть. Не могу разрушить этот хрупкий нарратив, который даёт ему силу стоять. Мне нужна эта сила. Мне нужен этот союзник.

Я отпиваю глоток чая. Он обжигает язык.

— Как именно, — возвращаю я разговор к сути, — ты собираешься защищать меня? План, Роланд. Мне нужен план.

— Я могу занять его место, — говорит он, и его глаза загораются странным, хищным светом. — Стать им.

У меня внутри всё переворачивается.

— Поменяться… личностями?

— Почему нет? — он пожимает плечами, и в этом жесте внезапно проскальзывает что-то от Эдварда — та же холодная, расчётливая логика. — Для мира я умер. Эдвард — затворник, которого мало кто видел вблизи. Мы одного роста, сложения. Глаза… глаза одни и те же. Под бритвой и в хорошем костюме…

— Что ты собираешься делать со своим братом? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ. Вижу его в сжавшейся челюсти Роланда, в том, как сужаются его чёрные, почти неотличимые от братних глаза.

— Он присоединится к нашей сестре, — говорит он тихо, и каждое слово падает на стол, как капля свинца.

Эти слова. Эта черта. Ту, которую я поклялась никогда больше не переступать. Но сейчас эта черта кажется не выбором, а необходимостью. Размытой линией на песке, которую уже смыло приливом. Я замираю, позволяя тишине разрастись, заполнить кухню, пока не начинаю слышать только бешеный стук собственного сердца и тихое, жалобное шипение остывающего чайника.

Роланд тяжело дышит. Его взгляд, тёмный и всевидящий, проникает в меня, ищет ответ, одобрения, благословения на то, что уже решено.

— Ты хочешь убить его, — констатирую я, и моё утверждение висит в воздухе между нами.

— Да, — вырывается у него низкий, животный рык. Его глаза сверкают первобытной яростью, грудь вздымается от долго сдерживаемой ненависти.

Моё сердце сжимается, вспоминая другое лицо — Каллахана, искажённое страхом, когда его прижимали к полу. Холодный пластик шприца в моей дрожащей руке. Давление пальцев Гила на моём затылке. Роланд, кажется, пьянеет от самой мысли о совместном убийстве, от этого союза крови. Но я качаю головой, чувствуя, как старые шрамы на душе начинают ныть.

— Не могу, — шепчу я. — Не могу снова…

— Эдвард слишком опасен, чтобы оставлять в живых, — перебивает он, его голос твёрд, как гранит. — Он убьёт тебя. Так же, как убил остальных. Пойдём со мной. Я покажу тебе кое-что, что заставит тебя понять.

Он встаёт так резко, что стул отлетает назад и с грохотом падает на пол. Он выходит из кухни, не оглядываясь, оставляя меня стоять в оцепенении, в панике, которая так сильна, что у меня не остаётся выбора, кроме как последовать за ним.

Мы идем по бесконечным коридорам, мимо запертых дверей, за которыми скрываются невысказанные ужасы, пока не останавливаемся у массивной двери кабинета Эдварда. Роланд, знающий каждый сантиметр этого дома, проводит пальцами по резной панели, нажимает что-то — и часть стены бесшумно отъезжает в сторону, открывая потайной проход.

Внутри — кабинет Рочестера. Он пахнет кожей, старыми книгами и дорогим виски. Роланд, не колеблясь, подходит к огромному письменному столу из красного дерева, выдвигает нижний ящик и достаёт оттуда блокнот в тёмной кожаной обложке.

— Посмотри, — он кладет его на полированную столешницу.

— Что это? — я стою у порога, заламывая руки, каждый мускул готов к бегству.

Он не отвечает. Просто смотрит на меня своими тёмными глазами, и в этом взгляде — приказ. Увидь сама.

Горло сжимается. Я заставляю себя сделать шаг вперёд, потом другой. Подхожу к столу с противоположной стороны и беру блокнот. Он тяжёлый, страницы — из плотной, кремовой бумаги. Я открываю его на первой странице.

Изящный, почти каллиграфический почерк. Тёмные, выцветшие чернила.

Грейс Пул. 36 лет. Тёмно-каштановые волосы, крепкое телосложение. Не судима за вождение в нетрезвом виде. Прибыла на вечернем пароме. Хорошо проявила себя во время собеседования. Стремится угодить.

Я переворачиваю страницу. Подробности. Как она убиралась. Как готовила. Заметка на полях: Плакала сегодня утром, вспоминая детей. Слабое место.

Потом — неровный край. Кто-то вырвал страницу.

А под ним, тем же бесстрастным почерком:

Субъект задушен капроновыми колготками после шести месяцев службы. Похоронен в подвале коттеджа. Следующий кандидат назначен на 14-е.

Желчь подступает к горлу. Я листаю дальше. Следующая женщина. Следующая. Берта Мейсон. 32 года. Сбежала от мужа-садиста. Задушена простынями.

Хелен Бернс. 26 лет. Выселена за неуплату. Задушена струной от рояля.

Луиза Эштон. 20 лет. Беременна, брошена семьёй. Задушена кожаным ремнём.

Имена. Возраст. Отчаянные обстоятельства. И причина смерти, всегда одна и та же: удушение. Но разными предметами. Занавеской, шнурками, цепью, верёвкой, чётками, шарфом, проводом… Это был не просто способ убийства. Это был… сбор. Коллекционирование. Каждая смерть — новый экспонат.

Я смахиваю слёзы, которые катятся по щекам сами собой. Представляю этих женщин — испуганных, одиноких, благодарных за крышу над головой. Как они старались, мыли, готовили, надеясь заслужить милость. А он наблюдал. Делал заметки. И в конце… в конце ставил точку.

Потом я переворачиваю страницу. И мир замирает.

Аннализа Берлингтон. 24 года. Светлые волосы, пышная грудь, скрывается от правоохранительных органов. Сильная мотивация, обусловленная страхом. Во время собеседования в лимузине вела себя достойно. Подаёт надежды на продолжительную работу в качестве домашней прислуги.

Моё сердце замирает. Тело леденеет, пальцы немеют. Этот чёртов ублюдок каталогизировал меня. Как образец. Как эксперимент. Одноразовый инструмент, который сломают, когда он выполнит свою функцию.

Я листаю дальше. Вырванный фрагмент. А за ним — страница с детальным, унизительно графическим описанием. Как я, стоя на четвереньках, чистила камин в гостиной. Моя поза. Звуки, которые я издавала от напряжения. Его наблюдения о моей выносливости. А потом — следующая страница. Вверху, тем же изящным почерком, одно-единственное слово:

КОНЧИНА.

— Видишь? — голос Роланда доносится сквозь туман ужаса. — Он планирует убить тебя следующей.

Мои руки трясутся так сильно, что блокнот выскальзывает из пальцев и с глухим стуком падает на стол. Я лезу в карман своего платья, нащупываю смятый листок — тот самый список дел, который он оставил мне на кухне в то первое утро. Тот, что