Замочная скважина - Джиджи Стикс

— Миссис Рочестер пропала, — говорит Хейс, не отрывая от меня своих усталых глаз. — Вчера вечером она покинула отель на материке. По данным камер наблюдения, она взяла такси и вернулась сюда. Одна. У вас есть идеи, почему?

У меня отвисает челюсть. Внутренний мир, который я только что начала выстраивать, рушится снова. Она вернулась. Одна. Без Рочестера. Я смотрю в глаза пожилому детективу, ищу в них подвох, но вижу только профессиональную озабоченность.

— Я… я её не видела, — говорю я, и это чистая правда. — Дом пуст. С тех пор как они уехали, здесь никого не было.

Хейс рассеянно кивает, делая пометку.

— Насколько мы понимаем, между вами и миссис Рочестер произошёл инцидент накануне её отъезда.

Я бросаю быстрый взгляд на Моррисона. Он не сводит с меня глаз, его взгляд пронзает насквозь, будто рентген. Кто-то проболтался. Один из её блестящих, пустоголовых дружков. Вернувшись в город, они, наверное, болтали за коктейлями, вспоминали «ту сумасшедшую служанку». И кто-то решил проявить гражданскую сознательность.

Мозг лихорадочно ищет ответ. Что сказать, чтобы не выдать себя, но и не выглядеть лгуньей?

— Она расстроилась из-за пустяка, — пожимаю я плечами, изображая усталую покорность служанки. — Знаете, богатые женщины… они любят драму из ничего.

— Что именно за «пустяк»? — не отступает Хейс.

— Она… нашла моё нижнее бельё. И решила, что я пытаюсь соблазнить её жениха. Устроила сцену. Потом пригрозилась… причинить себе вред, если он меня не уволит.

Я вижу, как взгляд двух детективов встречается. Проходит безмолвный обмен информацией. Истеричка. Угрозы самоубийства.

И в этот момент из глубины дома, со стороны сада, раздаётся крик:

— Детектив! Идите сюда! Мы кое-что нашли!

Голос полон того специфического, сдержанного напряжения, которое бывает только в одном случае.

Я цепенею. Хейс и Моррисон снова обмениваются взглядами — быстрыми, ёмкими. В них читается не удивление, а скорее… подтверждение. От этого по моей спине пробегают ледяные мурашки.

Старший поворачивается ко мне.

— Мэм, нам нужно, чтобы вы оставались здесь. В доме. Никуда не уходите. Понятно?

Он не ждёт ответа. Прежде чем я успеваю что-то сказать, спросить, что они нашли, они уже сходят со ступенек и быстрым шагом пересекают двор, направляясь к тому месту за домом, откуда донёсся крик.

Мои ноги дрожат. Сердце колотится так громко, что я почти слышу его в ушах, заглушая далёкий лай собак и сдержанные выкрики. Я прислоняюсь к дверному косяку, чувствуя, как холод дерева проникает сквозь тонкую ткань платья. Я смотрю, как они исчезают за углом особняка.

Что они нашли? Мой разум, уже измотанный, лихорадочно перебирает варианты и приходит в тупик. На чердаке — труп миссис Фэрфакс. В детской — чучело Адель. По словам Роланда, есть и другие. Женщины. Девушки. Приезжавшие под видом гувернанток или служанок. Их тела могут быть где угодно — закопаны в саду, замурованы в стенах, сброшены в тот же пруд…

Я переминаюсь с ноги на ногу, проклиная себя. Надо было уйти при первом же намёке, при первом странном взгляде, при первом запахе лжи. Теперь, когда копы увидели моё лицо, записали моё имя, бежать стало в тысячу раз опаснее.

Вдалеке лай собак становится яростнее, прерывистее. Голоса звучат громче, отрывистее, в них слышится азарт находки. И тогда новый звук прорывается сквозь шум — сирена. Не полицейская. Более плавная, печальная. Скорая помощь въезжает во двор, её проблесковые маячки добавляют в хаос света новые, тревожные оттенки.

У меня сводит желудок. Я прячусь глубже в дверном проёме, когда мимо, почти бегом, проносятся двое парамедиков с пустыми носилками на колёсиках. Их лица сосредоточенны, но без особой спешки. Та спешка, что бывает, когда уже некуда спешить.

Минуты тянутся, каждая — как отдельная вечность. Я обхватываю себя руками, пытаясь сдержать дрожь, которая бьёт меня изнутри, как малярия. Моё шерстяное платье кажется бесполезным, тонким, как бумага. Я почти уверена, что они здесь не из-за меня. Но всё в этой картине не сходится. Не сходится чудовищно. Как будто мир накренился на свою ось, и я вот-вот сорвусь в свободное падение.

Наконец из-за угла дома появляется Хейс. Его лицо — каменная маска профессиональной скорби, но в уголках глаз, в напряжённых губах, читается нечто большее. Моррисон идёт за ним, прижимая телефон к уху, что-то быстро, отрывисто говоря в трубку.

— Мисс Берлингтон, — голос Хейса звучит глухо, — нам нужно, чтобы вы прошли с нами. Для опознания.

Слова падают в тишину моего сознания, как камни в глубокий колодец. Опознание. Это слово имеет только одно значение. Они нашли тело. И оно в таком состоянии, что его нужно опознать визуально.

— Что… что вы нашли? — мой голос — хриплый шёпот.

— Мы лучше покажем вам, — он не смотрит мне в глаза. — Пойдёмте. Сюда.

На дрожащих, непослушных ногах я выхожу из дома и следую за ними. Гравий хрустит под моими босыми ступнями, каждый звук отдаётся в моей голове. Мы проходим мимо кустов роз, где я пряталась вчера утром, наблюдая, как Рочестер и Бланш уезжают в своё кровавое медовое путешествие. Я снова проклинаю себя за то, что осталась. С каждым шагом я приближаюсь к тому, чего не хочу видеть, но должен увидеть.

Мы выходим на задний двор, к старому декоративному пруду, чьи воды обычно тёмные и спокойные. Сейчас берег — это муравейник активности. Парамедики стоят наготове с носилками. Полицейские в болотных сапогах стоят по пояс в чёрной воде. Они держат что-то между собой — тёмную, бесформенную массу. Собаки, теперь на безопасном расстоянии, скулят и рвутся с поводков.

И тогда я вижу это.

Женщина в белом платье. Оно облегает её тело, теперь беспомощное и тяжёлое, и колышется в воде, как лепестки какого-то жуткого цветка. Она лежит лицом вниз. Её чёрные волосы распустились вокруг головы тёмным, маслянистым ореолом, словно пролитые чернила. Руки беспомощно раскинуты, пальцы бледные, сморщенные от долгого пребывания в воде.

Я узнаю это платье.

Я узнаю это тело.

Это Бланш.

Когда мы подходим к самому краю воды, мир вокруг меня сужается до туннеля. Всё остальное — полицейские, собаки, шепот, щелчки фотокамер — отдаляется, становится фоновым шумом. Я вижу только её. Бледную кожу, контрастирующую с чёрной водой. Белую ткань, беспомощно колышущуюся. Я смотрю на всё это, потому что смотреть