Замочная скважина - Джиджи Стикс

полу, и каждый звук отдаётся в моей голове. Я слышу, как он дёргается в своих путах, как верёвки скрипят, но это уже не представляет угрозы. Ничто не представляет угрозы, кроме осознания.

— Это сумасшедший дом, — говорю я вслух, и мой голос звучит высоко, истерично. — Гребаный дом ужасов. Я жила с мёртвыми детьми. Психопатами. Вуайеристами в чёрных платьях…

Я останавливаюсь у окна, хватаюсь за подоконник, чтобы удержаться на ногах, и смотрю на лужайку. Жду, что увижу ещё одного призрака. Ещё одного двойника. Сторожа, может быть? Садовника? Все ли они были частью этого? Надо было уйти при первых же тревожных звоночках. Надо было бежать, когда почувствовала этот запах — запах лжи и гнили, исходящий от самого камня этого дома.

Стены смыкаются. Воздух становится густым, тяжёлым, его не хватает. На лбу выступает холодный, липкий пот, который стекает по спине тонкими, ледяными ручейками. Паника, чистая и неконтролируемая, сжимает мою грудную клетку. Сердце бьётся где-то в горле, дико, неровно, и с каждым ударом мне кажется, что это последний, что вот-вот оно разорвётся, и всё закончится.

Я пытаюсь вдохнуть, но мои ноздри наполняются тем самым запахом — пыли, формалина, тления. Как будто весь этот проклятый дом гниёт изнутри, а я — часть этого разложения. Меня снова тошнит, но в желудке не осталось ничего, кроме горького привкуса страха.

— Аннализа, послушай меня! — голос Роланда прорезает мой бред, как удар хлыста, резкий и неожиданный.

Я не останавливаюсь. Продолжаю мерить шагами комнату. Если я остановлюсь, если дам этой мысли законченную форму, она раздавит меня. Расколет на такие мелкие осколки, что их уже никогда не собрать.

— Что я должна слушать? — я бросаю через плечо, и мой голос полон яда. — Ещё одну ложь? Ещё одну порцию бреда о твоём брате-психопате?

— Ты в опасности! — он кричит так громко, что голос у него срывается на хрип. — Настоящей опасности! Эдвард не просто хочет, чтобы ты убирала! Он планирует… он планирует замучить тебя до смерти. Он делает это со всеми. Когда тело сдаётся, когда ты становишься слишком слабой, чтобы держать швабру, когда ты уже не можешь встать с кровати… тогда ты присоединяешься к остальным. На чердаке. Рядом со мной. Рядом с Фэрфакс. Рядом со всеми, кого он сломал.

Мои ноги вдруг становятся каменными. Я замираю на месте, не в силах пошевелиться. Воздух застывает в лёгких.

— Что? — это не вопрос. Это хриплый выдох.

Роланд дёргается в путах, и каркас кровати скрипит, жалуясь на напряжение.

— Он сделал это с двенадцатью другими, — его голос снова становится тихим, но от этого только страшнее. — Все они думали, что получили лёгкую работу. Все они попали в ловушку. И все они закончили одинаково. Но ты… ты нужна мне. Чтобы выжить. Ты единственная, кто может мне помочь.

Я покачиваюсь на месте, и мир снова двоится. Я подсчитываю дни в уме. Сколько времени осталось до его возвращения? До конца этой недели? Он и так планировал мою смерть. Он подменил таблетки Бланш. Он держит в заточении собственного брата. Убийство для него — не конечная точка, а процесс. Способ развлечения.

— Никто ещё не сбежал от него, — говорит Роланд, и его чёрные глаза впиваются в мои, полные не отчаяния теперь, а какой-то дикой, безумной надежды. — Никто. Но я знаю, как. Я знаю этот дом. Я знаю его слабые места. Я могу вытащить тебя. Мы можем выбраться вместе. Но для этого… для этого ты должна мне доверять. Хоть немного. Должна меня освободить.

 

ТРИДЦАТЬ ДВА

Я качаю головой, отступая от кровати, но не свожу глаз с мужчины, чьё тело всё ещё напряжено в путах, будто готовое к прыжку. Этот ублюдок, возможно, и говорит правду о зверствах своего брата — в этом чёртовом доме и не такое возможно — но он всё равно лжец. Мастерски вплетающий в свой рассказ крупицы правды, чтобы заманить, усыпить бдительность. Даже если он лжёт не со зла, а потому что его разум сломан десятилетиями в этой клетке, он остаётся частью механизма, частью этой смертельной ловушки. А я не собираюсь становиться следующим экспонатом в их коллекции.

Когда моя рука находит холодную латунную ручку двери, за моей спиной раздаётся рычащий, отчаянный звук. Роланд бьётся в путах, его тело выгибается, и он кричит, не крик, а рёв загнанного в угол зверя: «Аннализа, подожди! Ты должна увидеть! Есть ещё кое-что!»

Отчаяние в его голосе не наиграно. Оно такое сырое, такое животное, что по моей спине пробегает ледяная волна. Мои пальцы застывают на ручке. Каждый мускул в теле напрягается до предела, готовая к бегству или к атаке. Его чёрные глаза, широко раскрытые, смотрят на меня через комнату с таким немым ужасом, что кажется, будто он умрёт на месте, если я сделаю ещё шаг. На его лбу, под сбившимися прядями тёмных волос, блестят капли пота. Его грудь, мощная даже в беспомощности, тяжело вздымается и опускается, будто он только что пробежал марафон по этому аду.

— Что? — я шиплю, не отпуская ручку.

— Рубашка, — хрипит он, и его голос срывается. — Сними с меня рубашку. Разрежь её. Увидишь шрамы. Годы… годы пыток. Тогда ты поймёшь. Увидишь, что он делает. Что он сделает с тобой.

Внутри у меня всё сжимается в тугой, болезненный ком. Часть меня — та, что выживала в подворотнях и на задних сиденьях машин, — кричит, чтобы я бежала, не оглядываясь. Но другая часть, более глубокая, израненная, узнаёт что-то в его тоне. Он говорит о боли не как наблюдатель, а как живое свидетельство. Как тот, чья плоть стала пергаментом, на котором годами выводили историю жестокости. Он дышал этой болью. Спал с ней. Она стала его единственной реальностью.

Инстинкт самосохранения вопит во всё горло. Но я отпускаю ручку. Мои ноги, будто против воли, поворачивают меня обратно к кровати.

Роланд запрокидывает голову, обнажая горло — жест полной, абсолютной уязвимости.

— Сделай это, — просит он, и в его голосе нет вызова, только мольба. — Пожалуйста.

Я ставлю сумку на пол. Подхожу. Беру нож. Лезвие касается края его грязной хлопковой рубашки, у ворота. Я давлю. Ткань с лёгким, сухим треском расходится, обнажая кожу внизу.

Дыхание Роланда становится глубже, прерывистее. Он стонет — не от боли, а от чего-то иного. И тогда