Замочная скважина - Джиджи Стикс

я чувствую, как его бёдра прижимаются к матрасу, как мускулы на них напрягаются. Мой взгляд невольно скользит вниз, к промежности, где под тканью брюк теперь явственно проступает твёрдая, набухшая выпуклость.

Грязный ублюдок. Возбуждается. Сейчас. Когда я на волоске от того, чтобы перерезать ему глотку, когда мы оба заперты в этом доме серийного убийцы, его дикий, сломанный мозг находит в этом что-то… возбуждающее.

Я отстраняюсь на мгновение, чувствуя, как по щекам разливается жаркий, позорный румянец отвращения. Но мне нужно видеть. Нужно знать.

Я возвращаюсь к разрезу, рву ткань дальше, с силой, грубо. Рубашка наконец спадает с его плеч, обнажая торс.

И воздух застревает у меня в горле.

Его грудь и живот — это ландшафт, изуродованный войной, которую вёл против него собственный брат. Длинные, белые, выпуклые шрамы пересекают плоть, как следы от лезвий — одни старые, выцветшие до серебристых нитей, другие более свежие, розовые и грубые. Между рёбрами, на животе — круглые, идеальной формы ожоги. Следы сигар. Десятки. Некоторые зажили, оставив после себя гладкие, блестящие пятна. Другие выглядят воспалёнными, красными, будто злобные черви впились в плоть и живут там под кожей.

Но это ещё не всё. Видны следы от ударов тупыми предметами — неровные, тёмные пятна под кожей. Шрамы от порезов, зашитых кое-как. И самое ужасное — на его левом соске нет кожи. Там лишь грубый, сморщенный рубец.

У меня перехватывает горло. Слезы, горячие и предательские, застилают глаза, превращая его тело в расплывчатый, акварельный кошмар из белого, розового и багрового. Я прижимаю ладонь ко рту, пытаясь сдержать звук, который рвётся наружу — стон ужаса, отчаяния, чужой, но такой знакомой боли. Я не могу дышать. Не могу думать. Не могу осмыслить масштаб этой жестокости, выжженной на живой плоти. Это не тело. Это карта страданий, дорожный атлас ада.

— О, Роланд… — имя слетает с моих губ само собой, шёпотом.

Он смотрит на меня, и его глаза, обычно такие пустые, теперь полны влажного, немого отчаяния.

— Я говорил тебе правду, — его голос хриплый, будто ржавый гвоздь. — Эдвард… он начал с детства. Стало только хуже, после Адель. Я стал его… тренировочным манекеном. Для всего.

Я не могу оторвать взгляд от шрамов. От этих круглых ожогов. Я представляю, как горящий конец сигары вдавливается в кожу, шипение, запах горелого мяса. Как он, должно быть, кричал. Или, может, уже нет. Может, он научился молчать.

— Как… как ты выжил? — мой голос звучит чужим, сломанным. — Все эти годы. Как ты не сошёл с ума?

Он закрывает глаза, и долгий, усталый вздох вырывается из его груди, заставляя шрамы на рёбрах напрячься.

— Я не уверен, что не сошёл, — говорит он просто. — И не уверен, что выжил. Иногда кажется, что я тоже умер. Там, наверху.

— Но кто-то… кто-то же должен был заметить! — слова вырываются из меня, царапая горло. — Учителя? Врачи? Хотя бы слуги!

По его грязным щекам, сквозь щетину, катятся слёзы. Они оставляют блестящие дорожки на пыльной коже.

— Отец, — выдыхает он, и в этом слове — целая вселенная предательства. — Он сказал всем, что я умер. В тот же год, что и Адель. «Несчастный случай на охоте». Закрытый гроб. Никто не усомнился. Почти тридцать лет… я был призраком. Для всего мира я уже был в могиле.

У меня сводит желудок. Тридцать лет. Это дольше, чем я прожила на свете. Эти шрамы рассказывают историю не просто о жестоком обращении, а о методичном, многолетнем уничтожении человека. О пытках, которые были не вспышками ярости, а рутиной. Частью распорядка дня. И всё это — пока мир верил в красивую ложь о трагически погибшем сыне.

Я опускаюсь на край кровати. Ноги больше не держат. Они подкашиваются, как будто кто-то перерезал невидимые верёвки, что держали меня в вертикальном положении. Я смотрю на свои руки, чистые, целые, и не могу представить. Не могу представить три дня такой боли, не то что тридцать лет.

— И ты был… один? — мой голос дрожит.

— Сначала была миссис Фэрфакс, — говорит он, и в его тоне проскальзывает что-то похожее на нежность. — Она старалась. Приносила еду. Говорила со мной. Но отец… он не позволял ей уезжать. А потом она умерла. И остались только мы с Эдвардом. Только он… и его инструменты.

Комната снова начинает кружиться, земля уходит из-под ног. Я прижимаю ладони к вискам, пытаясь удержать мир на месте, не дать ему разлететься на осколки. Все улики, все эти ужасные пазлы, складываются в одну картину. И эта картина говорит: доверься ему. Но мой разум, мой израненный, параноидальный разум, продолжает выть: «Беги. Беги сейчас же».

— Пожалуйста, — хрипит Роланд, и в его голосе снова звучит та же безумная надежда. — Позволь мне защитить тебя. Я знаю этот дом. Знаю каждый его скрип. Знаю, как он думает. Я могу вывести тебя отсюда. Живой.

Его чёрные глаза, полные мольбы и отчаяния, приковывают меня к месту. Я смотрю на его изуродованную грудь, на эти неоспоримые свидетельства десятилетий ада. Шрамы не лгут. Их нельзя симулировать. Никто не может подделать такую историю, выжженную на собственной плоти.

— Я не знаю, чему верить, — шепчу я, и это признание вырывается из самого нутра.

— Позволь мне показать тебе, — его голос становится мягче, успокаивающим, как будто он говорит с диким, напуганным животным. — Мою камеру. Тогда ты всё поймёшь. Отпусти меня. И я докажу, что я не с ним. Что я так же в ловушке, как и ты.

Дрожащими руками, но с железной решимостью в сердце, я беру со столика один из шприцев Бланш. Подхожу и приставляю остриё иглы к его шее, к пульсирующей жилке.

— Только попробуй что-то сделать, — говорю я, и мой голос звучит низко и опасно. — Одно неверное движение — и я вколю тебе столько этого дерьма, что твоё сердце остановится раньше, чем ты успеешь моргнуть.

Он кивает, его глаза расширяются, но не от страха, а от сосредоточенности.

— Я понимаю.

Я хватаю нож. Мой кишечник кричит, что я играю в самую идиотскую русскую рулетку в своей жизни, но я подхожу к кровати и перерезаю верёвку, связывающую его запястья. Потом его лодыжки. Импровизированные путы спадают на пол, оставляя после себя глубокие, красные борозды на коже. Он растирает запястья, стоная, когда