Замочная скважина - Джиджи Стикс

Он опускает голову. Ему не нужно заканчивать. Факты говорят сами за себя, громче любого крика. Эдвард оставил её гнить в кресле. Надел на неё форму, которую потом будут носить другие. Сделал её частью декораций. Гребаным сувениром в своей коллекции ужасов.

Слёзы текут по моему лицу, горячие и горькие, как яд. Мне хочется сползти по стене, провалиться сквозь этот пыльный, проклятый пол и исчезнуть.

— Сколько? — спрашиваю я, и мой голос звучит хрипло, как у старухи.

Роланд смотрит на меня, его широко раскрытые глаза полны непонимания.

— Сколько ещё? — повторяю я, и каждое слово даётся с усилием. — Сколько других женщин… девушек… прошли через это? Сколько из них закончили там, на чердаке, или в земле, или… или сидят в креслах по всему дому?

Но ответа не последовало. Потому что в этот момент звук прорывается сквозь оцепенение ужаса.

Сначала это далёкий рокот. Потом он становится громче, чётче. Это не одна машина. Это несколько. Рев двигателей, пронзающий утреннюю тишину поместья.

Роланд резко оборачивается к ближайшему грязному окну.

— Чёрт, — вырывается у него, одно-единственное, полное абсолютного ужаса слово.

Я отшатываюсь от скелета, бросаюсь к окну, стираю с него слой грязи рукавом. И вижу.

Двор внизу залит светом. Не солнечным. Искусственным, резким, мигающим. Красным и синим. Они режут утренний воздух, как неоновые ножи, окрашивая гравий, стены, деревья в чередующиеся, болезненные вспышки.

Полицейские машины. Их шесть, может, семь. Они стоят полукругом перед домом, двери распахнуты. Фигуры в тёмной форме уже выходят, занимают позиции, что-то кричат, их голоса доносятся смутно, как из-под воды.

Я отскакиваю от окна, как от раскалённого железа. Внутри всё сжимается в один сплошной, мучительный узел паники. Копы. Они нашли меня. После всех этих лет, после всех этих побегов… они наконец здесь.

И они приехали не спасать. Они приехали за мной.

ТРИДЦАТЬ ТРИ

Я больше ни о чём не думаю. Мозг отключается, остаётся только примитивный, животный код: Беги. Оставаться в этом доме — верная, мучительная смерть, медленная и изобретательная. Меня не волнует, что полиция выследила меня здесь — возможно, по старому делу, по отпечаткам, по сплетне. По крайне мере, с ними у меня был бы шанс. Суд, адвокат, тюрьма — это другая клетка, но в ней есть правила. Или, в худшем случае, чистая смерть. Выстрел, инъекция — что угодно, только не то, что приготовил для меня Рочестер.

С пульсом, грохочущим в висках, как барабанная дробь сумасшедшего, я мчусь по длинному коридору. Портреты давно умерших аристократов в золочёных рамах мелькают по бокам, их пустые глаза, кажется, следят за моим бегством. Мимо комнаты, где сидит чучело ребёнка в кружевах. Мимо двери, где Рочестер подменял таблетки в сумке Бланш. Роланд выкрикивает моё имя с чердака, его голос, полный отчаяния, тянется за мной по лестнице, но я не останавливаюсь. Не могу. Не могу выбросить из головы образ того скелета, одетого в моё платье. Это обещание. И я не собираюсь его дожидаться.

К тому времени, как я выскальзываю на главную лестницу, я уже не знаю, бегу ли я к спасению или прямо в пасть проклятию. Я хватаюсь за холодные, полированные перила и спускаюсь вниз, ноги ватные, подкашиваются, будто вот-вот подломятся.

И в этот момент раздаётся звонок в дверь.

Резкий, пронзительный, он режет тишину дома, как нож. Я замираю у подножия лестницы, прижимаясь спиной к стене. Сердце колотится о рёбра с такой силой, что я чувствую его биение в горле, на языке. Звонок раздаётся снова — долгий, настойчивый, нетерпеливый. Его звук эхом разносится по пустым залам, превращаясь в похоронный перезвон.

Это может быть выход. Лазейка. Но что, если они спросят имя? Мои отпечатки — на том шприце, что я вонзила Каллахану. На осколках стекла в том сгоревшем доме. Одно неверное слово, один неверный взгляд — и я променяю этот кошмар на камеру смертников, на приговор, который уже давно вынесен где-то в другой жизни.

Звонок — в третий раз. А потом — громкий, властный стук. Кулак по тяжёлой дубовой двери. Древесина содрогается в раме.

К чёрту. К чёрту всё. Что угодно лучше, чем оставаться здесь наедине с этими трупами и их хранителем.

Я делаю последний рывок через холл, распахиваю массивную дверь. На пороге стоят двое мужчин в тёмной, неброской одежде. Не в форме. Детективы. У старшего — седые, коротко стриженные волосы и глаза цвета промокшего пепла, в которых застыла усталость от всех зол мира. Его напарник моложе, чисто выбрит, с холодными, голубыми глазами, которые мгновенно сканируют моё лицо, одежду, позу, как бы составляя досье.

Позади них двор — это сцена из фильма. Он забит полицейскими машинами, их мигающие красные и синие огни разрывают бледное утреннее небо, окрашивая гравий и стены в тревожные, пульсирующие цвета. Фигуры в униформе уже рассредоточились по территории. А у кромки леса двое полицейских держат на поводках немецких овчарок — собаки рвутся вперёд, уткнувшись носами в землю, их тела напряжены, как пружины. Они не ищут. Они выслеживают.

У меня внутри всё переворачивается, леденеет. Это не обычный визит. Не проверка. Это полномасштабная операция. Они ищут что-то конкретное. Или кого-то.

Старший детектив поднимает кожаный значок.

— Доброе утро, мэм. Я детектив Хейс. Это детектив Моррисон. Мы ищем миссис Рочестер. Вы её видели?

Мысль ударяет с такой силой, что на мгновение у меня темнеет в глазах. Это не из-за меня? Они ищут Бланш? Но почему их так много? Зачем собаки? Зачем этот… спектакль?

— Бланш? — моё слово звучит глухо, не своим голосом. — Нет. Вчера утром они уехали. В свадебное путешествие.

Хейс достаёт потрёпанный блокнот.

— Во сколько примерно? И как она выглядела? Была ли она расстроена, взволнована?

— Около десяти. И нет… она казалась счастливой. В чём дело? Что случилось?

Моррисон делает шаг вперёд. Слишком близко. Я чувствую запах дешёвого кофе и чего-то мятного у него на дыхании. Его взгляд опускается на разрез моего платья, на мои босые, грязные ноги. Каждый волосок на моём теле встаёт дыбом. Что, чёрт возьми, Бланш могла наговорить о мне полиции? Могла ли она перед отъездом оставить заявление? О «угрозах»?

— А вы кто? — спрашивает он, и его голос ровный, но в нём чувствуется сталь.

— Аннализа, — я перевожу взгляд