Замочная скважина - Джиджи Стикс

расслабленный груз мускулов и костей оказывается сложнее, чем я думала. Его рука безжизненно выскальзывает из моей хватки, тяжело падая на матрас. Я стискиваю зубы, чувствуя, как на лбу выступают капли холодного пота, и снова пытаюсь поднять её, привязать к резной деревянной стойке кровати. Материал впивается в мои пальцы, когда я туго натягиваю его, завязывая узел, который вряд ли развяжется сам по себе.

Затем я проделываю то же самое с его лодыжками, привязывая их к нижним столбикам. Затягиваю узлы так туго, что верёвка врезается в его кожу. Но я не уверена. Не уверена, что эти шёлковые ленты выдержат ярость психопата, когда он очнётся.

Я перехожу комнату к комоду, выдёргиваю ящик и достаю оттуда запасную простыню. Без раздумий, с почти механической жестокостью, я рву её на длинные полосы. Скручиваю их в жгуты, плотные и грубые. Возвращаюсь к кровати и привязываю каждую его конечность к изголовью и изножью дополнительными путами. Теперь он лежит, широко раскинув руки и ноги, пригвождённый к ложу, на котором пытался меня осквернить, — странное, почти языческое жертвоприношение, приготовленное для богов, которых я не знаю.

К тому времени, как я заканчиваю, у меня болят плечи, а ладони саднит от трения о грубую ткань. Я оставляю его лежать в этой позе унижения, а сама одеваюсь — быстро, практично, натягивая джинсы и тёмную кофту. Потом достаю из-под матраса длинный разделочный нож, украденный с кухни в первые дни. Лезвие холодное и тяжёлое в руке.

Я устраиваюсь в кресле у балконной двери, положив нож на колени. Мои пальцы дрожат, сжимая костяную рукоять. В последний раз я держала в руках такой нож, стоя над телом своего мужа, чтобы убедиться, что старый ублюдок не выйдет из горящего дома. Тогда это было для выживания. Сейчас… сейчас это чувствуется иначе.

Часы тянутся мучительно медленно. Солнце поднимается выше, и в его лучах начинают танцевать миллиарды пылинок, превращая комнату в зыбкое, золотистое марево. Адреналин, который гнал мою кровь во время поимки человека в маске, постепенно улетучивается, оставляя после себя пустоту и гулкую усталость. В животе урчит от голода, нож становится скользким в моей потной ладони. Веки наливаются свинцом, слипаются, и я с трудом заставляю себя бодрствовать.

Именно в этот момент, в полусне, я слышу громкий, судорожный вдох.

Моё сердце замирает, а затем начинает биться с такой силой, что больно в груди. Я открываю глаза.

Мужчина на кровати бьётся в путах. Его тело выгибается, мышцы напрягаются под тканью рубашки, верёвки натягиваются на его лодыжках и запястьях с тревожным скрипом. Когда его тёмные, дикие глаза находят меня в кресле, он замирает. В комнате воцаряется тишина, нарушаемая только скрипом пружин матраса и прерывистым, хриплым звуком нашего дыхания.

На дрожащих ногах я встаю. Нож в моей руке кажется продолжением тела, холодным и уверенным. Я пересекаю комнату, и каждый шаг отдаётся в тишине гулким стуком. Когда я подхожу ближе, его грудь снова начинает быстро подниматься и опускаться, ноздри раздуваются, как у загнанного зверя, готовящегося к последней схватке.

Я не даю ему шанса. Раздувая ноздри, я приставляю остриё ножа к его горлу, чуть ниже кадыка. Лезвие холодное и острое. Один резкий, короткий толчок — и я могу вскрыть яремную вену. Его кровь зальёт эти шелковые простыни, и это будет конец.

— Мне следовало убить тебя, — шиплю я, и мой голос звучит хрипло от невысказанной ярости. — За то, что ты приставал ко мне. За то, что лгал. За то, что заставлял меня думать, что я сумасшедшая.

— Но я никогда не лгал, — его голос грубее, ниже, чем у того Рочестера. Хриплый, будто не использовался годами. Теперь, когда я слышу его без шепота, разница очевидна.

— Чушь собачья, — я сильнее прижимаю нож. На кончике лезвия выступает крошечная, алая капелька. Она катится по его коже, оставляя за собой тонкий красный след. — Ты просил называть тебя Рочестером. Ты притворялся им.

— Я и есть Рочестер, — слова вылетают из него быстро, с отчаянной убеждённостью. — Роланд Рочестер.

Я прищуриваюсь, впиваясь взглядом в его лицо, пытаясь разглядеть правду сквозь щетину и грязь. Глаза… глаза те же. Такого же тёмно-карего, почти чёрного оттенка, что и у Эдварда, с таким же пронзительным, гипнотическим качеством. Но всё остальное… всё остальное кажется иным. И дело не только в этой неухоженной бороде, скрывающей линию челюсти. Или в обветренной, грубой коже, потемневшей от солнца, грязи и, возможно, долгих лет лишений. Его глаза выглядят… безумными. В них больше белка, они шире, и они смотрят на меня с таким животным, абсолютным отчаянием, словно я — его последняя надежда на спасение, единственный свет в кромешной тьме.

Я сжимаю губы, чувствуя, как в груди что-то сдвигается, но не отпускаю нож.

— Почему? — моё слово падает в тишину, как камень. — Почему ты крался по ночам? Почему ты трогал меня?

Он вздрагивает, и верёвки на его запястьях снова натягиваются, впиваясь в плоть.

— Я… я думал, я нравлюсь тебе, — он выдавливает из себя, и в его голосе слышится что-то детское, растерянное. — Когда ты помахала мне в ответ… из окна. Я подумал…

— Да кто ты такой, чёрт возьми? — я перебиваю его, и моё терпение лопается. — Говори. Или клянусь, я разрежу тебе глотку здесь и сейчас.

Он замирает, его глаза бегают по моему лицу, как будто ищут что-то, какую-то зацепку.

— Заключённый, — наконец выдыхает он, и это слово звучит как исповедь, как сброшенная тяжесть. — Меня держат здесь. В плену. С самого детства. Пожалуйста… поверь мне. У меня есть доказательства.

Отчаяние в его голосе настолько сырое, настолько незащищённое, что моя рука невольно отодвигает нож на дюйм. Кровь, сочащаяся из царапины на его шее, начинает медленно капать на воротник грязной рубашки. Я вглядываюсь в его лицо, в эти безумные, полные муки глаза, и… не вижу лжи. Вижу что-то другое. Что-то сломанное и искреннее.

В горле у меня встаёт ком, плотный и горький.

— Я слушаю, — говорю я хрипло. — Но если это игра…

— Эдвард, — перебивает он меня, и имя звучит как проклятие. — Эдвард держит меня взаперти. На чердаке. Между… между жертвами.

У меня внутри всё сжимается в ледяной, тугой узел.

— Жертвами? — повторяю я, и моё собственное слово звучит чужим, отдалённым.

Он энергично, почти судорожно кивает, его голова