Северный роман - Полина Вишневская

Не переигрывай, просто работай.

Глубокий вдох, и лёгкие наполняются ароматами краски. Беру валик и решительно шагаю к стене. Родион наклоняется ближе, его горячее дыхание касается моего уха. Он нежно целует меня в висок.

— Завтра у нас свидание, — его слова вызывают тёплую улыбку на моём лице.

— Нарядишься для меня?

— А ты?

— Конечно. И под одеждой у меня тоже будет наряд. Сюрприз для тебя, — игриво поднимаю брови и подмигиваю. Он тихо смеётся.

— Будет ещё лучше, если под платьем ничего не наденешь, — его глаза блестят озорством.

— Без трусиков? Ты сумасшедший, милый.

— Стоит попробовать. Вдруг согласишься, — он макает палец в краску и оставляет на моём носу белую каплю. Холодная, липкая клякса. Родион победно улыбается, отходит к своей стене и берёт валик.

Глава 15

* Родион *

Яйца, промытые мойкой высокого давления: галочка. Свидание с королевой мойки: галочка. Нервничаю. Возбуждён. Надеюсь.

Больше о свидании с Верой не скажу.

Ночью не спалось ни минуты.

Дождь хлестал по окну спальни: тяжёлые капли барабанили ритмично, стекло чуть дрожало. Думаю о Коляне — что бы он сказал о Вере, как принял бы её. Без сомнений поладили бы отлично: оба обожают меня доводить, подкалывать, провоцировать с улыбкой. Через неделю друзьями закадычными стали бы.

От этой мысли грусть наваливается тяжело, невыносимо. Вот почему в четыре утра сижу в гончарном сарае: двери нараспашку, чтобы слышать, как дождь хлещет по уже пропитанной насквозь земле, как плещутся лужи, как воет низко ветер.

Колян моим гончарством гордился — так, что подгонял всегда: используй талант, делай дело. До сих пор слышу восхищение в голосе, когда первую миску показал: кривую, хлипкую, на миску не похожую, а он каждый день в ней тесто мешал. Не понимал, как из комка мокрой глины вообще может получиться красота.

Глина готова. Гончарный круг включаю — мотор гудит мягко, заполняя сарай уютной вибрацией. Вдавливаю пальцы в комок — липкий, холодный, эластичный, — формирую основу кружки медленно, кругами.

«Талант у тебя, Родион, — говорил. — Используй. Зачем торчать там, где не ценят? Собери коллекцию, уезжай в Петрозаводск — туристы толпами, кусочек Карелии домой унесут».

План был такой. Помогу пекарне пару лет, пока Колян кофейню не возьмёт полностью, потом — своё дело.

Отцу рассказал. Первый разлад — пропасть выросла между нами. Думал, со временем привыкнет, но нет. А после смерти Коли… Не оправились. Отец отталкивает всё дальше.

Снаружи ветер крепчает. Дождь задувает в сарай холодными брызгами — на лицо, на руки. Я даже радуюсь. Сижу под единственной тусклой лампой: жёлтый свет дрожит, тени пляшут по глиняным стенам.

Вздыхаю тяжело, мысли о прошлом гоню. Надо в хорошее. Глина под пальцами поддаётся послушно. Бортики тяну вверх плавно, формирую по утреннему эскизу.

Кружка в ладони Веры поместится, но кофе выдержит её утренней большой порцией.

После разговора о кофейне и её идеях понимаю: подарок нужен — для новой главы её жизни. Идея приходит утром. Простая кружка — сужается в «талии», расширяется кверху, а на боку рельефом вдавлена корова у Онеги.

Поворачиваю голову к дождю — хлещет с бешеной силой по земле, по лужам. Улыбаюсь тихо.

«Что думаешь, Колян? Понравится кружка?»

Порыв ветра проносится — и я вдруг понимаю, как спокойно внутри. Глина в пальцах, брат рядом — невидимо, но близко. Мысли о Вере греют.

Боль от родителей будто смывает ливнем. Кажется — перемены рядом. Начало чего-то особенного…

Ещё раз в зеркало заднего вида внедорожника проверяю волосы: чёлка чуть взъерошена, но нормально. Открываю дверь водителя — петли скрипят тихо. Прохладный вечерний воздух врывается внутрь: сосны, вода, сырость после дождя.

Одежды нарядной мало, но тёмные джинсы почти новые из ящика достаю — ткань мягкая, плотно сидит. Рубашка светло-зелёная свежая. Волосы укладываю мокрыми пальцами. Одеколон — мускусный, древесный, держится стойко. Знаю, Вера щетину любит — гладко не бреюсь, чтобы потом по её нежной коже тереться и чувствовать, как она вздрагивает.

Вдох глубокий — грудь расширяется, нервы чуть отпускают. Иду к коттеджу: гравий хрустит под тяжёлыми ботинками. Стучу в дверь кулаком — звук глухой, в тишине слышно.

Знаю: Ника с Савелием гуляют у воды — по пути видел их, шли за руки. Значит, жду только Веру.

Не мог не заметить ревность в её глазах вчера, когда связь Ники с Савелием стала явной — близость их прямо в воздухе висела. Хотел спросить, но в последний момент передумал. Не хочу лезть туда, где ей может стать неловко. Хотя она мне сама задаёт вопросы любые — без стеснения.

Вчера Вера была другой: привычная уверенность испарилась. Выглядела хрупкой, почти виноватой из-за того, что про поцелуй Ники с Савелием узнала не первой. Не стал усугублять — промолчал.

Надеюсь, после паба они поговорили и помирились.

Шаги внутри — скрип половиц.

Дверь распахивается. И у меня дыхание отнимает полностью.

Бледно-жёлтое платье облегает её изгибы идеально: грудь подчёркивает соблазнительно, вырез вроде скромный, но манит. Улыбка ослепительная — зубы белые сверкают. Волосы волнами льются по плечам мягким каскадом. Глаза пронзительные, тянут вглубь. Губы розовые, влажно блестят. Никогда ничего красивее не видел — сердце стучит чаще.

— Вау, зайка, — провожу рукой по губам, сглатываю. — Выглядишь сногсшибательно.

Она качнулась мило, щёки порозовели.

— Ты тоже шикарен. Очень.

Подхожу ближе, кладу руки ей на талию уверенно. Ладони скользят ниже и останавливаются над попой — упругая под платьем. Каблуки позволяют мне почти не наклоняться для поцелуя. Её губы сладкие, мягкие, раскрываются навстречу.

Хочу втолкнуть её обратно, дверь захлопнуть и выдохнуть в неё весь голод. Но после всех намёков на свидание — надо вывести её из коттеджа по-настоящему.

Ага… моя девчонка. Не ожидал такого.

До Веры я смирился: застрял в родном Янишполе, работа нелюбимая ради других, рутина душит. А теперь шанс на большее мелькает. На перемены.

Если останется в Карелии. Не думаю заранее. Время есть — посмотрим, куда заведёт. Если почувствую, что тянет, попробую убедить остаться.

— Пахнешь просто потрясающе, — шепчет она и ещё раз жадно прижимается губами. Пальцы в рубашку впиваются, ткань мнёт.

— Спасибо. — Беру её за руку — ладонь тёплая, мягкая. Веду к пикапу: гравий снова хрустит. Открываю пассажирскую дверь. — Садись, зайка.

Она садится. Ноги длинные изящно складываются. Я обхожу капот — металл мокрый от росы блестит. Сажусь за руль, поворачиваю ключ — мотор рычит бодро.

— На Онежском озере не была ещё?

Кивает отрицательно.

— Нет. С Никой на