Все любят Маргариту, но она мертва - Рози Стори

– Попси, – сказал Сэм, поворачиваясь к ней. – У нас был трудный год, правда?

Поппи улыбнулась ему так, будто у нее во рту что-то вкусное. К счастью, Сэм особо не зацикливался на трагедии, а вместо этого заговорил про то, как Поппи его укротила. Все засмеялись, и он продолжил:

– Нет, ну серьезно… – Сэм прижал обе руки к груди. У него был такой вид, будто он сейчас запоет. – Поппи, душа моя, ты моя вторая половина, и…

Поппи почувствовала, что у нее задергалось лицо. Кожа над губой стала влажной. Она быстро заморгала, и глядящие на нее лица затуманились. Посреди толпы она видела Маргариту. Сестра цепляла себе на шею невидимую петлю и изображала, будто сейчас повесится, комично подчеркивая свою ненависть к Сэму, – одна рука тянулась к потолку, язык вывалился изо рта. Люди хлопали; Поппи тряхнула головой, будто нажимая клавишу «бэкспейс», чтобы удалить ее. Она ее не приглашала. После всей этой истории с Джейком каждый раз, когда Маргарита приходила Поппи в голову, Поппи ее прогоняла. Она не хотела о ней думать, говорить о ней, говорить с ней, видеть ее или – особенно – чувствовать ее ярость, ее жар.

– Поппи! Речь!

– Ты не хочешь что-нибудь сказать, Попси? – спросил Сэм, коснувшись ее бедра. Он усиленно кивал и сигналил ей взглядом.

Поппи глубоко вдохнула.

– Спасибо всем, что пришли, – сказала она, оглядывая собравшихся. Поппи старалась говорить погромче, но голос у нее срывался. Она забыла все слова. Кто-то закашлялся. Кто-то вышел на улицу, просто ушел. Поппи посмотрела на Сэма; он продолжал ободряюще кивать. – Я тебя люблю, Сэм, – сказала она.

Любовь, как ее понимала Поппи, – это не страсть, не роман, не смех и не похоть. Это не счастье, не Джейк и не отношения других людей в соцсетях или в кино. Любовь означает не быть одной, и Поппи именно этого хотела, пусть даже такая любовь не радует каждую минуту, и даже далеко не весь день. Любовь не красная и не розовая, не шоколадная и не в виде сердечка. Любовь дело скучное и в конечном счете ненадежное. За любовью следуют дети, которые продолжают процесс. Любовь – это когда тебе есть на кого злиться, кому готовить, от кого прятаться, с кем прятаться, с кем говорить о телепередачах. Любовь – это когда есть с кем обняться, к кому привалиться в постели, кого пилить, с кем цапаться. Любовь – это когда есть кто-то, кто любит тебя в ответ и кто остается с тобой, когда все умирают, уходят, болеют. Любовь – это когда кому-то ты все равно нравишься, даже если поступил плохо. Любовь – это когда есть кому тебя расстраивать, бесить, есть о ком заботиться, о ком думать, чтобы как следует отвлечься от неизбежности полного уничтожения всех людей в мире и самого мира.

Поппи не очень представляла себе, что такое на самом деле любовь, каково ее точное определение, но она взбиралась по ее ветвям, и вполне целенаправленно. Поднималась по ее лестнице. Она посмотрела на обращенные к ней лица едва знакомых людей. Бар был переполнен их мыслями и желаниями, на которые уходил весь воздух. Поппи потянулась к недопитому стакану воды на стойке бара. Но никто не разговаривал и не хлопал. Они ждали, что она продолжит, сделает какое-то трогательное романтическое заявление. Слов «Я тебя люблю, Сэм» было явно недостаточно.

18

Пятница, 6 июня

Возле клуба-склада в Северном Лондоне, где когда-то находилась IKEA, было темно, свет шел только от нескольких прожекторов на наружных стенах. Поппи с друзьями провели в клубе уже несколько часов. Приехали они, когда еще не наступил вечер, и отстояли в длинной очереди возле шоссе, которую загнали в разгороженный металлическими сетками проход, словно стадо скота. Все ждали возможности дойти до начала очереди, чтобы их сумки, карманы и бумажники проверили на наличие наркотиков. И оружия. И дату рождения уточнили. Протанцевав несколько часов, друзья устроились снаружи, в зоне для курения.

– Соболезную, подруга! – Стефан поднял пластиковый стаканчик с джином с тоником.

Джетта тоже подняла свой стаканчик.

– И удачи тебе!

Стефан и Джетта оба кутались во флиски оверсайз, а зрачки у них были расширены, будто туннели, ведущие к ним прямо в душу. Они впервые выбрались куда-то вдвоем после рождения их младшего ребенка; дети ночевали у сестры Стефана, так что они вовсю наслаждались свободой от родительской ответственности.

– Ну спасибо, – сказала Поппи. Она была совершенно трезва. – Очень трогательно. Напомните мне не подпускать вас к микрофону в день свадьбы.

– Тот Самый День, – произнесла Джетта мрачно и кивнула.

Первой после родителей Поппи рассказала о своей помолвке Джетте, но та отреагировала без малейшего энтузиазма – ни восторженного визга и объятий, ни вопросов про платья, даты и торт.

– Тот Самый Ужасный День, – продолжил Стефан. Он с самого начала гораздо яснее своей жены высказывался по поводу грядущей свадьбы Поппи. Пару недель назад они стояли в очереди в индийский ресторан «Дайшум», она сказала ему, что помолвлена, и он подавился воздухом, а потом хрипло поинтересовался:

– Ты уверена?

– Нет, извини, конечно, – поспешно отозвалась Джетта, – но я хочу сказать, что…

– Еще не слишком поздно… – закончил за нее Стефан. Чертова парочка. Много лет назад на какой-то вечеринке они с Джеттой вдруг нарядились членами комедийного дуэта «Братья Чакл», и с тех пор Поппи каким-то уголком сознания именно так их себе и представляла – усики, желтые брюки, галстуки-бабочки. Они доводили ее дуэтом. Делали подводки к шуткам друг друга, заканчивали фразы друг друга с этим своим йоркширским акцентом – Стефан был из Лидса, а Джетта до Девона жила в Йорке, и легкая гнусавость осталась в ее голосе навсегда.

Поппи выпятила подбородок, глубоко вдохнула через нос и, не опуская взгляда, попыталась нащупать в сумке табак.

– Извини, Попс. – Джетта легонько коснулась ее плеча, перегнувшись через сделанный из реек стол. – Мы просто тебя