Пробуждение - А. Л. Вудс

— Кое-то подарил мне не.

— Кто?

— Ты задаешь слишком много вопросов, — сказала я, стискивая зубы до боли. — Хочешь пойти прогуляться?

— Позже, — ответила она, отмахиваясь от меня. Она подошла к столу, взяла лист размером восемь с половиной на одиннадцать и пропустила его через валик. Затем повернула ручку ролика с правой стороны. — Теперь ты печатаешь.

Я бы не знала, что печатать, если бы мне все еще платили за это.

— Нет, сэр.

Роза нахмурилась. Когда она спросила, почему я так странно говорю — как будто у нее самой нет акцента, — я сказала ей, что я из Массачусетса. Она вернулась на следующий день с распечатанным экземпляром MapQuest, на котором была обозначена дорога, и с выражением лица, которое я не смогла разобрать, означало, что она была впечатлена или в ужасе.

Нас таких стало двое.

— Ты печатаешь или рассказываешь мне, зачем ты сюда приехала.

Я чертовски усердно работала, чтобы выбросить Шона из головы, и сейчас я бы этого не изменила. Я не верила в то, что не вернусь к безотказным привычкам, которые были токсичными, но сняли остроту боли, которая все еще существовала за всей тяжелой работой Розы. Да, внезапно печатать на машинке перестало казаться самым худшим занятием в мире.

Мои пальцы коснулись клавиш, мечтательность обрушила шквал на мой разум. Находясь в том антикварном магазине, я погрузилась в тепло того дня. Воспоминания, которые мы создали вместе. Жизнь, которую мы хотели построить.

Почему он должен был лгать мне? Почему он притворился, что это судьба или что-то в этом роде? Что еще более важно, почему я наивно позволила себе увлечься этим? Разве Саути не научил меня всему, что мне нужно было знать о реальной жизни? Я знала лучше. Не существовало такого понятия, как "Долго и счастливо"; его не существовало для таких женщин, как я.

Глупо было поддаваться наивности, которая хотела испытать настоящую любовь. Тогда я хотела быть с ним, несмотря на свой страх и дурные предчувствия. Я позволила себе упасть и получила по заслугам. Приземление было не мягким, как подушка, а таким жестоким, что казалось, будто каждая косточка в моем теле сломалась при ударе.

Любовь была ложью, сказкой, в существовании которой мы уверяли себя, чтобы никогда не отказываться от погони. Я больше не гналась за ней.

Роза ничего не сказала, когда я нажала свою первую клавишу, но я услышала приглушенное прерывистое дыхание. Никто из нас не произнес ни слова, пока я загружала лист за листом в пишущую машинку. Я написала свое имя столько раз, сколько смогла в первый раз. Повторяющееся движение и грохот пишущей машинки были медитативными, своего рода пробуждением для тех частей моего мозга, которые до этого находились в спячке. Когда я вставляла в пишущую машинку пятый лист бумаги, я попыталась написать что-нибудь существенное.

Несколько минут спустя я откинулась на спинку стула, пробегая глазами введенные мной символы. Это была не самая плохая проза из всех, что я написала, но было ясно, что мои навыки подзабылись. Однако сосредоточенность — это мускул, а письмо полагается на упомянутую мышечную память. Если бы я могла собраться с духом и писать каждый день, все могло бы наладиться.

Пришлось бы, потому что, как бы мне ни было больно, я могла бы просто научиться вычеркивать Шона из своей памяти навсегда.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Я потерялся в размашистых движениях дворников Дуги взад-вперед. Ни один из нас не произнес ни слова с тех пор, как он забрал меня из дома сегодня утром в начале седьмого. Я упаковал единственную спортивную сумку; я не хотел регистрировать какой-либо багаж или ждать в пункте выдачи после приземления. Мартовский снег мягкими хлопьями падал с неба и оседал на стекло, тепло внутри превращало края в капельки воды, прежде чем дворники их разглаживали. Зима продолжалась, несмотря на то, что весна наступала на пятки. Я восхищался ее стойкостью. К счастью, снег не прилипал к земле — но это не меняло того, что его внешний вид влиял на то, как люди водили машину. Когда я вышел на улицу этим утром, в воздухе пахло новыми начинаниями, но я знал, что до продолжительной оттепели еще несколько недель. Температура по-прежнему поднималась и опускалась.

Я сменил кожаную куртку на джинсовую поверх толстовки Patriots. Мария звонила дважды, чтобы убедиться, что я успел к парикмахеру подстричься и побриться, как будто я когда-нибудь попытался бы оправдаться, появившись в Калифорнии в изможденном виде.

Дуги заерзал на своем сиденье, его пальцы барабанили по кожаному рулевому колесу, пока мы медленно продвигались вперед в пробке.

— Ты собираешься рассказать мне, почему ты ерзаешь, как будто тебе в задницу засунули палку? — я язвительно усмехнулся.

Он что-то проворчал в ответ, не глядя на меня.

Моя улыбка исчезла.

— Ты не просто так хранишь молчание?

Ничего.

— Не хочешь перекусить?

Может, ему не хватало кофеина.

И снова меня встретило это радиомолчание.

Я оттянул козырек черной бейсболки, которая была на мне.

— Я трахнул твою девушку в кошмарном сне или что-то в этом роде? Что с тобой?

Дуги оторвал взгляд от моря стоп-сигналов перед нами, чтобы встретиться с моим пристальным взглядом, мои слова сформировали картинку, которой он не хотел. Так же быстро, как он посмотрел в ответ, он снова отвел взгляд.

Костяшки его пальцев побелели, когда он стиснул руль.

— Я не уверен, что это хорошая идея, — сказал он еле слышно.

— Говоришь о романе, которого у меня не было с Пенелопой?

— Нет, придурок, — выплюнул Дуги. — О твоей поездке в Калифорнию.

Я напрягся на своем месте, пытаясь контролировать боль, которая обрушилась на меня, когда слова проникли внутрь. Что за черт? Это был первый раз, когда он упомянул об этом при мне. Я думал, что он поддержал это; иначе зачем бы он согласился отвезти меня в аэропорт?

— Она начинает приходить в себя, Шон, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Я не хочу, чтобы ты поехал туда и все портил.

У меня внутри все сжалось, как будто он только что ударил задом машину перед нами, его слова врезались в меня с силой.

— Все испортил? — я обмяк на своем сиденье. — Я ничего не разрушаю, пытаясь поговорить с ней. Я пытаюсь все исправить.

— Может быть, ничего и не нужно исправлять. Что, если уже всё закончилось?

— Но это не