Развод с Альфой. Трактир для брошенных волчат - Диана Фурсова

— Завтра одиннадцатая.

— Завтра ты сначала выспишься.

— Я высыпаюсь.

— Ты сегодня зевнула в тарелку.

— Один раз.

— Наверх.

Она ушла.

В зале остались двое.

Сайвера и Торвейн.

Как вчера.

Как позавчера.

Только сегодня всё ощущалось иначе.

Торвейн снял куртку и положил её на спинку стула. Рукава рубахи были закатаны до локтей. На ладони осталась тёмная полоска от дров, волосы растрепались сильнее обычного.

Сайвера поймала себя на странной мысли.

За семь лет брака она почти никогда не видела его таким среди людей.

Дома — да.

После поездки.

После ночной работы.

Утром, когда он ещё не успел стать Альфой Северной стаи для всех остальных.

Но стоило открыть двери кабинета, как Торвейн словно собирался заново: одежда, голос, осанка, выражение лица.

Сегодня он весь день не успевал.

И впервые не пытался.

— Что? — спросил он.

Сайвера поняла, что слишком долго смотрит.

— Думаю, сколько брать с тебя за испорченные записи.

— Я всё исправил.

— Иврей исправил.

— Я помог.

— Морально?

— Я не мешал.

— Для начала неплохо.

Торвейн улыбнулся.

Сайвера стала собирать кружки.

Он подошёл с другой стороны стола.

— Я раньше не видел тебя такой.

Она подняла голову.

— Какой?

— Здесь.

— Очень точное описание.

— Ты понимаешь.

— Нет.

Торвейн опёрся ладонями о край стола.

— Ты всё время что-то делаешь. Споришь с поставщиками. Смеёшься с гостями. Знаешь, кто в какой комнате, сколько осталось муки, какое окно опять заедает. Дети спорят с тобой, а ты споришь с ними.

— Удивительная жизнь владелицы трактира.

— Я не об этом.

Сайвера выпрямилась.

— А о чём?

Торвейн немного помолчал.

— Ты свободнее.

Это слово заставило её остановиться.

— Я и есть свободнее.

— Знаю.

— Тогда чему удивляешься?

— Себе.

Сайвера поставила кружку.

— Объясни.

Он медленно провёл пальцем по тёмной поверхности стола.

— Я сегодня несколько раз ловил себя на мысли, что ты изменилась после развода.

— И?

— А потом понял, что нет.

Сайвера ничего не сказала.

— Ты всегда была такой, — продолжил Торвейн. — Когда мы только познакомились, ты спорила с каждым купцом, если считала цену неправильной. Могла полдня провести на конюшне. Сама таскала книги из архива, потому что не хотела ждать слугу. Ты смеялась громче.

Последние слова прозвучали тише.

Сайвера отвела взгляд.

— Люди взрослеют.

— Да.

— Меняются.

— Да.

— У Луны Северной стаи были обязанности.

— Да.

Она посмотрела на него.

— Тогда что ты хочешь от меня услышать?

Торвейн несколько секунд молчал.

— Что я этого не заметил.

Сайвера почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Чего именно?

— Момента, когда тебе стало тесно.

Она почти рассмеялась.

Не весело.

— Ты думаешь, был один момент?

— Нет.

— Я семь лет была Луной.

— Знаю.

— Каждый мой разговор слышали как слова твоей жены. Каждую ошибку обсуждали как ошибку Луны. Если я повышала голос, мне объясняли, что Луна должна быть мягче. Если спорила на Совете — что должна поддерживать Альфу. Если отказывалась от приёма — что это плохо выглядит для дома.

— Я знаю.

— Нет.

Она покачала головой.

— Сейчас знаешь. Тогда считал это обычным.

Торвейн не спорил.

— Да.

Сайвера отвернулась к стойке.

— Не надо делать из меня несчастную пленницу. Я сама соглашалась на многое. Мне нравилось помогать стае. Нравилось заниматься хозяйством. Нравилось быть рядом с тобой.

Слова дались труднее последних.

Она всё равно продолжила:

— Я не просыпалась каждое утро с мыслью, что мечтаю сбежать. Просто постепенно стало проще быть той Сайверой, которую от меня ожидали.

— А со мной?

Она посмотрела на него.

— Что со мной?

— Со мной тебе тоже приходилось быть Луной?

Вопрос оказался слишком точным.

Сайвера не сразу ответила.

— Иногда.

Торвейн опустил глаза.

— Чаще, чем я думал?

— Да.

Он кивнул.

Не оправдываясь.

Сайвера взяла следующую кружку, хотя все уже были собраны.

Просто хотелось занять руки.

— Сегодня я смотрел на тебя, — сказал Торвейн, — и всё время вспоминал, какой ты была раньше.

— Торвейн.

— Я не пытаюсь вернуть прошлое.

— Хорошо.

— Но я скучаю по тебе.

Сайвера застыла.

Никакого красивого момента для этих слов не существовало.

Не было свечей.

Не было ночного сада.

Не было музыки.

На столе стояла миска с засохшими крошками. У двери лежала забытая гостем мокрая перчатка. Где-то наверху Иврей что-то уронил, а Тесса немедленно потребовала объяснений.

И именно поэтому слова попали точнее.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что это ничего не исправляет.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Торвейн посмотрел на неё.

— Потому что это правда.

Сайвера медленно положила руки на стойку.

— Ты скучаешь по женщине, которой больше нет.

Он нахмурился.

— Нет.

— По жене, которая ждала тебя дома. По Луне, сидевшей справа на Совете. По человеку, который знал твои привычки и не требовал объяснять каждое молчание.

— Сайвера…

— Этой женщины нет.

— Я вижу.

Она замолчала.

Торвейн подошёл на один шаг ближе.

Не касаясь.

— Именно поэтому я сказал «по тебе».

Сайвера почувствовала, как опасно легко было бы сейчас поверить тому, что хотелось услышать ещё в день развода.

Поэтому она заставила себя помнить Зал Стаи.

Дорожную книгу.

Три листа.

Собственную подпись.

Его слова.

«Я верю тому, что могу доказать».

— Одного сожаления недостаточно, — сказала она.

— Знаю.

— Даже если выяснится, что письмо было подделано.

Он напрягся.

— Знаю.

— Даже если Даймор виноват.

— Знаю.

— Потому что он подделал бумагу. Но решение принимал ты.

Торвейн выдержал её взгляд.

— Да.

Сайвера ждала возражения.

Его не было.

— Иногда ты ужасно неудобный, когда соглашаешься.

— Учусь.

Она отвела глаза.

— Мне нужно закрыть кассу.

Торвейн понял.

Отступил.

— Я помогу убрать.

— Вот это полезнее признаний.

— Я запомню.

Сайвера хотела сказать что-нибудь колкое.

Не сказала.

Потому что впервые за долгое время его «я скучаю» не показалось ей попыткой вернуть старую жизнь.

Это было просто признание человека, который наконец увидел, что потерял.

А что делать с этим знанием, Сайвера пока не представляла.

Руэн спустился, когда они почти закончили.

Сайвера удивилась.

— Почему не спишь?

— Искал одну вещь.

В руках он держал лист.

На этот раз другой.