Нелюбимые - Юлия Бонд

От отчаяния я готова упасть на пол и, если потребуется, валяться в ногах Тагира, умоляя мужа не делать этого. Я не перенесу, если он разлучит меня с сыном. Но в один момент Тагир вдруг меняется в лице. Добреет. Перестаёт сжимать пальцами мои скулы и теперь гладит лицо обратной стороной ладони.

— Испугалась? — спрашивает без злобы, и я киваю. — Юля, не заставляй меня показывать свою плохую сторону. Ты же понимаешь, что если ты мне не отставишь выбора, то я сделаю так, как только что тебе сказал. Перестань играть со мной в игры. И папаше своему передай, пусть не суёт свой нос в мои дела. Я поставил его на должность директора своей фирмы не для того, чтобы он копал на меня информацию, искал компромат. Моё терпение висит на тонком волоске. Если вы, Сабировы, продолжите вставлять мне палки в колёса, то я не пожалею никого. Поняла?

Мне не остаётся ничего другого, как со всем согласиться. Тагир не блефует, и я знаю это, как никто другой.

— А сейчас подотри сопли и приведи себя в порядок. Я договорюсь, чтобы завтра к тебе приехал стилист.

— Зачем?

— Не хочу, чтобы в день выписки моего сына из роддома жена выглядела как несчастная дешёвка. Ты Батурина и должна соответствовать своему мужу! Ты королева, а не размазня!

* * *

В день выписки Тимура из роддома ко мне в больницу приезжают стилист и две её помощницы. Будто я сейчас нахожусь не в больнице, а в особняке Батурина, женщины заносят в палату сумки и платья. Медсестра, с которой мы успели подружиться за те несколько дней, что я нахожусь в клинике, искоса поглядывает за беспределом, который царит вокруг. А я лишь развожу руками.

Надо мной колдуют в три пары рук, чтоб через пару часов я выглядела как настоящая королева. Даже корсет затягивают на талии, чтоб скрыть небольшой живот после родов — не туго, но всё-таки я едва дышу.

Мазнув кисточкой по моим губам и улыбнувшись, стилист отсыпает щедрые комплименты, мол, какая я красивая. Хочется закатить глаза на весь этот фарс. Ведь за комплимент Батурин тоже заплатил или это всё-таки был экспромт?

С трудом дожидаюсь, когда в палате закроется дверь с обратной стороны и я останусь одна. Ну почти одна. Со мной ещё медсестра.

Установив зрительный контакт с медсестрой, киваю ей в тот угол комнаты, который не попадает под обзор камеры видеонаблюдения. Умница, сразу поняла, что я от неё хочу. Сунув в руки медсестре пару золотых серёжек, я прошу у женщины дать мне позвонить — один звонок на несколько секунд. Немного сомневаясь женщина всё-таки даёт свой телефон, и я закрываюсь с ним в туалете.

Оглядываюсь. Куда б тебя спрятать, а? Взгляд падает на туалетный бачок. Идеально же! Ощущая себя “закладчицей” сдвигаю в сторону крышку бачка и запихиваю внутрь хорошо запечатанный пакетик. Жду, когда булькнет. Крещусь. Пусть эта соска окажется победоносной, Господи!

Быстро печатаю сообщение Егору. И хорошо, что я знаю наизусть номера телефонов самых близких людей. На прелюдии времени нет, поэтому ограничиваюсь тремя короткими предложениями. Сообщаю, где и что забрать. Дождавшись, когда сообщение отправит оператор, чищу последнее СМС в телефоне. Мои серёжки с бриллиантами шикарные и медсестра может с ума сходить от моей щедрости, но перестраховаться — я обязана. От Батурина можно ожидать всякое!

Со спокойной душой выхожу из уборной, возвращаю медсестре телефон, и в этот момент в палате открывается дверь. Тагир появляется на горизонте, будто вплывает в открытое море адмиральский фрегат — уверенным ходом и только вперёд.

Увидев меня в длинном платье с разрезом до середины бедра, Тагир одобрительно улыбается. Фокусирует взгляд на глубоком вырезе лифа и я кривовато ухмыляюсь. Да, Батурин, там есть на что посмотреть, только тебе теперь и остаётся что смотреть. Трогать меня ты точно больше не будешь!

— Ты обворожительна, — приблизившись, Тагир берёт меня за руку, чтоб уже через мгновение поднести её к своим губам и поцеловать.

Из выписки Тимура Батурин устраивает настоящее шоу: засыпает роддом цветами, всем сотрудникам дарит по пакету с презентом и как вишенка на торте — фотосессия. Насилу терплю этот спектакль. И хоть меня это всё жутко раздражает, играю я как настоящая прима в театре. Не придерёшься!

* * *

Я кормлю Тимура грудью, когда в спальню вваливается Батурин. Время почти полночь. Тагира не было дома почти целый день: как только мы приехали в коттедж после больницы, Батурин сразу же испарился.

— Моя Мадонна с младенцем на руках, — усмехается Батурин, присаживаясь рядом со мной на кровать.

Игнорируя присутствие Тагира, как и запах женских духов, от которых у меня щипает в носу, я смотрю на сына. А сын смотрит на меня, будто изучает черты моего лица. Хотя Тимуру чуть меньше недели отроду и вряд ли он может меня видеть так отчётливо, как вижу его я.

— Как поживает мой наследник? — Батурин пытается заглянуть через мою руку, но я вовремя поворачиваюсь к нему спиной.

— Не дыши на ребёнка перегаром, — бурчу недовольно.

— Прости, дорогая жёнушка. Я немного отпраздновал вашу выписку из роддома. Так как себя чувствует сын?

— МОЙ сын чувствует себя хорошо.

— А мой?

— А твой ещё не родился, — язвлю я, зная, что Тагир мне ничего сделает, разве только рассмеётся. У него же всё и везде схвачено, а как же!

Тагир и правда смеётся, отчего Тимур испуганно хлопает глазками и вот-вот заплачет.

Свободной рукой хватаю с кровати подушку и бросаю её в Тагира.

— Закройся. Ты своим диким ором пугаешь Тимура.

— Понял, прости, — Батурин повержено поднимает руки ладонями вверх, мол, он сдаётся.

Не выдержав присутствия Тагира в непосредственной близости, я поднимаюсь с кровати и ухожу в другой конец комнаты. Держу Тимура на руках. Делаю вид, что качаю, хотя сынок уснул ещё во время кормления.

Через несколько минут раздаётся храп Батурина. Убедившись, что чудовище крепко спит, я беру с собой подгузник на смену и пачку влажных салфеток, и выхожу из спальни. Тихо закрываю за собой дверь.

Прячусь от пьяного Тагира в детской комнате, где жила Анечка. Не знаю, к счастью, или нет, но дочка сейчас живёт у моих родителей — так захотел Батурин. Но комната до сих пор хранит запах десятилетней девочки. Каждый сантиметр вокруг напоминает о ней, отчего я пускаю слезу. Но практически сразу беру себя в руки, помня, что ломаться и быть