Нелюбимые - Юлия Бонд

17

— Мамина принцесса! Боже, как я по тебе скучаю, — улыбаюсь через боль, смотря на Анечку с экрана ноутбука.

Малышка показывает мне свои последние рисунки, на которых изображены: мама, папа, она и синий овал с тоненькими полосками и кружками внизу — похоже на коляску. Я с удовольствием рассматриваю всё, что вышло из под пера моей дочери и радуюсь, что несмотря на вынужденное расставание, Аня не утратила былой оптимизм. Не возвратилась в ту точку, с которой мы начинали несколько месяцев назад, когда стали мамой и дочерью.

Аня просит показать братика. И я ненадолго отхожу от ноутбука, чтоб достать с кроватки Тимура, взять его на руки и вернуться к столу.

— Какой хорошенький! Привет, братик, я твоя старшая сестра Аня, — важно заявляет малышка.

На заднем фоне появляется мама и увидев, что Аня общается со мной, тоже хочет немного поболтать.

— Как ты доченька? — спрашивает мама, когда Аня выходит из спальни, потому что её позвал дедушка.

— Нормально.

— Я так хочу тебя увидеть, — огорчённым тоном произносит мама и когда я отвечаю, что она сейчас на меня смотрит, мама добавляет: — Юль, может Тагир всё-таки сжалиться над нами и позволит увидеться?

От имени Батурина у меня всё переворачивается внутри. Я оборачиваюсь, чтоб оглянуться. Приказываю себе не паниковать, ведь в спальне за мной точно никто не следит. Тагир хоть и псих, но не до такой же степени. Достаточно, что он отобрал у меня мобильный телефон и приставил своих людей контролировать каждый мой шаг, как только я оказываюсь за пределами этой спальни. Я вот даже удивляюсь, что он разрешил мне общаться с родителями через “Скайп”.

— Мам, лучше не трогать его сейчас. Я последние дни его толком и не вижу. Он приходит домой только ночевать, а утром едва не на рассвете опять уезжает.

— А что случилось?

Пожав плечами, я отвечаю маме, что почти ничего не знаю. Так… Слышала кое-что краем ухо. Какие-то проблемы: то ли на работе, то ли с госорганами, а может, всё вместе. По крайней мере, буквально вчера Тагир позволил себе наорать на человека, с которым говорил по телефону, пригрозив спустить с него три шкуры, если тот не разрулит ситуацию до конца недели.

— Юль, мы с отцом тебе не говорили, но папа нашёл кое-какие документы из чёрной бухгалтерии Тагира, сделал копии и передал их Егору, — от признаний мамы у меня по коже бежит мороз. Я же помню, как Батурин рычал на меня ещё в больнице. Обещал не пощадить отца, если тот не перестанет искать на него компромат.

— Мам, мне боязно за папу. Лучше бы он не вмешивался.

— Ах, доченька…

Мама вздыхает, и мы понимаем друг друга без слов. Отец непоколебим. Упрямый, как и я, точнее, это я в него пошла. Поэтому если мы с папой что-то вбили себе в голову, то нас уже не остановить. Это только вопрос времени.

— Сколько уже не виделись? — спрашивает мама, когда затянувшаяся пауза оказывается слишком долгой.

— Две недели, — хоть мама и не называет имя, я всё равно знаю, что она спрашивает о Егоре. — Надеюсь, скоро увидимся.

Молчу о том, что совсем недавно мне пришла весточка от Риты.

“Всё хорошо. Осталось чуть-чуть”, — коротко сообщила подруга, передав записку через прислугу, которая работает в доме Батурина.

Никакой конкретики, но я сразу поняла, что Рита хотела мне сказать. Соску, которую я оставила в сливном бачке унитаза в роддоме, Егор нашёл и теперь остаётся только ждать от него решительных действий.

— Наташа, иди сюда! — на заднем фоне появляется разъярённый отец. Мерит комнату размашистым шагом и размахивает руками.

— Я с Юлей разговариваю, погоди, — мама отмахивается от папы, как от назойливой мухи и это злит папу не на шутку.

— Наташа, потом поговоришь. Я не могу найти пистолет, который лежал в сейфе. Понимаешь? А в доме ребёнок! — рычит отец и мама вынуждена попрощаться со мной в спешке.

* * *

Тагир возвращается под вечер, как обычно, без настроения. Сухо поздоровавшись и даже не взглянув в мою сторону, Батурин скидывает пиджак на пол. И пока направляется в сторону ванной, на ходу расстёгивает пуговицы на рубашки.

Я с Тимуром лежу на кровати, кормлю малыша грудью. И теряюсь в догадках: что за дерьмо такое происходит с Батуриным, раз последнюю неделю он почти не живёт дома. Вряд ли у него появилась очередная любовница. Тагир раздражённый, выглядит уставшим, будто почти не спит. Помнится, когда у него возникала новая пассия, Батурин одаривал меня дорогими украшениями, словно извинялся. Сейчас же Тагир практически не общается со мной, но это к лучшему, конечно же.

К тому времени как Тагир выходит из душа, я уже уложила Тимура в кроватку и теперь сижу на маленьком пуфике перед зеркалом, расчёсываю волосы.

Быстрым шагом Батурин рассекает спальню, но наткнувшись взглядом на меня, вдруг передумывает и направляется к туалетному столику, где сижу я. Остановившись за моей спиной, Тагир кладёт ладони мне на плечи. Массажирует, хоть я об этом его и не просила даже.

Склонившись, отводит волосы с моего лица в сторону, чтобы коснуться губами виска.

— Я не уделяю тебе внимания в последнее время. Прости, милая, — говорит Тагир и я напрягаюсь, вытягиваюсь струной. А затем с замиранием сердца наблюдаю, как Батурин подходит к детской кроватке.

Вскакиваю вслед за Тагиром. На расстоянии наблюдаю, как Тагир касается пухлой щёчки моего сына. Как гладит её подушечкой большого пальца. Мне кажется, или Тагир действительно сейчас улыбается?

— Сын на тебя похож, — замечает Тагир, а я глотаю ком, подкативший к горлу. Молчу, хотя очень хочется ответить: “Хорошо, что не на тебя”. — Когда вырастит, будет таким же красивым, как и ты, Юля.

Убрав руку от щеки моего сына, Батурин поворачивается ко мне лицом. Неотрывно смотрим друг другу в глаза. Интересно, скажет что-то про моего отца? Уже в курсе, что папа спёр у него какие-то документы?

Но Тагир о моём отце даже не заикается! Возможно, он ничего не знает.

— Юль, у меня самолёт через два с половиной часа. Соберёшь мне пару рубашек и костюмов?

— Ты надолго улетаешь? — стараюсь не выказывать радости.

— Два-три дня, — сухо отвечает Батурин и, дождавшись, что я соглашусь собрать его дорожную сумку, Тагир выходит из спальни.

Когда за Тагиром закрывается дверь я едва не прыгаю до потолка. Спасибо, Господи! Нельзя радоваться чужому горю, но