Кровь Олимпа - Кейт Ашер

Келис первым преклонил колено. За ним последовали все остальные. Тишина воцарилась на площади. И вдруг её прорезала мелодия: печальная и невероятно красивая.

— Что это? — спросила я.

— Это просто Орланд, — буркнул старик, уже не так уверенно. — Местный пьяница. Поет, когда переберет лишнего.

Я пошла на звук, не в силах сопротивляться этой песне. Келис взял меня за руку, и его тепло немного успокоило бурю в моей душе. Мы вошли в таверну «Пьяный дракон».

И там, в углу зала, на небольшом возвышении, сидел одинокий певец с разбитой лирой. Его песня манила нас даже сильнее, чем зов сирен; он притягивал нас к себе, словно мы были мотыльками, а он пламенем.

«Темны были кудри, что пали на плечи,

Глаза как небес бирюза.

Бледны были руки, что в горестный вечер

Навек ей закрыли глаза.

Пусть вырвали жизнь из объятий моих,

Лишь я в этой бездне погиб за двоих.»

Когда мужчина закончил петь, он открыл глаза и часто заморгал, будто очнувшись от транса. Увидев нас так близко, ловящих каждую его ноту, он отшатнулся так резко, что табурет под ним опрокинулся, и певец с гулким стуком повалился на спину.

Немногочисленные посетители таверны радостно захохотали, пока Орланд карабкался на ноги, слегка покачиваясь. Он уставился на меня, склонив голову набок; в его глазах промелькнуло узнавание, и он глупо хихикнул.

— Я знаю тебя, — пробормотал он, заплетающимся языком.

Он сделал один нетвердый шаг вперед, прежде чем согнуться пополам, и его вырвало прямо на сапоги Келиса.

Келис поморщился, глядя, как Орланд оседает в собственной луже. Плечи бога поникли в безмолвном поражении, и он тяжело вздохнул:

— Ну, по крайней мере, я больше не ношу сандалии.

ГЛАВА 20

Келис

Твою ж мать.

Ну что за везенье? Почему я вечно должен быть измазан во всех самых отвратительных выделениях, которые только может исторгнуть человеческое тело?

Моя нечестивая женщина закусила губы, сдерживая смех. Скорее всего, из-за выражения моего лица, а не из-за самой рвоты, покрывающей мои любимые сапоги. Сапоги, которые теперь были обречены на сожжение.

Сделав монументальное усилие, чтобы отвлечься от теплой жижи, заливающей мои ступни, я подтолкнул пьяницу носком сапога, проверяя, дышит ли он. Этот проклятый фуриями ублюдок тут же начал храпеть. Громко.

— Он сказал, что знает тебя, — произнес я вслух, надеясь, что она прольет свет на правдивость этого заявления.

Нисса провела рукой по лицу, размазывая темные брызги запекшейся крови, оставшиеся после битвы, которая казалась такой недавней и в то же время такой далекой.

— Да. К сожалению, я думаю, он был точен в своей оценке.

Она присмотрелась к его изможденному лицу, сморщившись от отвращения. Я не мог ее винить, от мужика ужасно несло. Словно от забродившей падали, облитой дешевым вином.

— И, что еще более прискорбно, я думаю, нам нужно, чтобы он отправился с нами обратно в Эгиду, — закончила она с гримасой.

У меня вырвался стон.

— Ну, раз уж я и так весь в нечистотах, полагаю, я поступлю по-рыцарски и сопровожу этого храпящего огра.

Нисса удостоила меня насмешливым салютом, пока я закидывал Орланда на плечи. Она притянула меня для быстрого поцелуя, щелкнув пальцами в сторону и вызвав теневую дверь с той впечатляющей и бездумной легкостью, с какой люди дышат.

Я не мог скрыть выражения своего лица, как не мог скрыть и всплеска благоговения, передавшегося по нашей общей связи; она была сущим чудом. И я был, всегда был и всегда буду, безвозвратно влюблен в нее.

— Выходи за меня.

Она хмыкнула, положив ладонь на мой нагрудник.

— Я серьезно, — пробормотал я.

Ее брови сошлись на переносице, пока она оценивала серьезность моего лица, сопоставляя ее с той непоколебимой решимостью, которую, я знал, она чувствовала через нашу душевную связь. Затем одна темная бровь недоверчиво взлетела вверх, когда ее поразительные зеленые глаза остановились на грузе у меня на плечах.

— Нет.

Боль пронзила мое сердце, похуже, чем кинжал моей матери.

— Спроси меня еще раз, когда война закончится и ты не будешь покрыт чужой блевотиной.

«Она думает, я шучу!» — в ужасе послал я Ликосу.

«А чего ты ожидал? Не самый романтичный жест в захудалой таверне, с бессознательным пьяным бардом на спине».

«Ты хочешь сказать, что нужно больше романтики», — ответил я, и в моей голове закрутились шестеренки.

«Ты слышишь только то, что хочешь слышать, Божество», — упрекнул он. «Я говорю, что сейчас не время для прихотей…»

«Это не прихоть…»

«А что такое прихоть, если не то, что не было обдумано? Спланировано? Или хотя бы внятно сформулировано?»

Нагоняй волка немного задел меня, но подстегнул еще сильнее. «Ты прав. Мне нужно лучше спланировать этот момент. Все должно быть идеально».

Его вздох отозвался в моем черепе странным ощущением щекотки.

Осознав, что я еще не ответил Ниссе на ее отказ, я одарил ее, как мне казалось, понимающей улыбкой, подходя к зыбким черным вратам.

— Ты считаешь меня импульсивным и опрометчивым в этом вопросе.

Она открыла свой хорошенький ротик, чтобы возразить, но я прервал ее прежде, чем она успела сделать вдох.

— Нет-нет, все в порядке. Я понимаю, почему ты так думаешь, учитывая обстоятельства, — сказал я, качнув головой в сторону вонючей ноши на моих плечах. — Но знай вот что: я не любил никого другого. Я не отдавал свой последний вздох никому другому. Я не бросал вызов гневу самой Судьбы и не привязывал свою душу ни к кому другому… И никого другого я не назову своей женой.

С излишним весельем и пафосом я развернулся и зашагал в портал прежде, чем она хотя бы успела осознать мой ответ.

ГЛАВА 21

Нисса

Лишившаяся дара речи: вот какой он меня оставил.

Когда я проснулась сегодня утром, я бы ни за что не поверила, что мой день обернется вот так. Попытки совладать с силой на берегу тихого черного озера казались смутным воспоминание, как тот последний обрывок сна, который цепляется за тебя, даже когда глаза уже открыты, и ты не уверен, находишься ли всё еще в грезе или мир, в который ты просыпаешься, и есть иллюзия.

Это воспоминание было погребено под слоями ила недавних событий: сражения со змеями, погони за призраками, поиски легенд и отказ на предложение руки и сердца. Проклятое фуриями предложение руки и сердца.

Оглядываясь назад, возможно, мне следовало согласиться, нам не были гарантированы наши «завтра», но неужели это слишком много: просить