Неверный выбор генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Боги. Это не был зов невесты. Я шептал это, чтобы не забыть. Элинор Торрен. Магда Торрен. Красная черепица. Грушевый сад. Помни обещание.

Но она услышала это как выбор.

Если бы я прошептал её имя… Хелен. Хотя бы раз. Осталась бы она?

Но я не прошептал.

Я стиснул зубы, давая себе передышку. И только сейчас я осознал, что сломал единственную женщину, которая посмотрела на разрушенного человека с любовью. И дарила ее, несмотря на его жестокость.

Где-то вдали, сквозь толщу стен, всё ещё плакала скрипка. Я качался. Вперёд. Назад. Словно пытаясь собраться из осколков.

Даже во время болезни я не чувствовал себя так ужасно, как сейчас.

Я уткнулся лицом в ладони, давил глаза до звона в висках, пытаясь выдавить увиденное.

Я помню, что мною двигало тогда. Я хотел сломить её веру. Доказать, что я не заслуживаю света. Заставить бежать, пока я не утащил её в свою гниль. Но она осталась. Она любила полутруп и называла его мужчиной.

Дальше видения хлынули быстрее, рваные, хаотичные.

Я чувствовал, как она стоит в коридоре, устало глядя сочувственный кивок дворецкого, вбирала в себя тепло ладоней ба Эвриклеи. Она не жаловалась. Она никогда не жаловалась на меня. Просто молчала и кивала.

Я ощущал вес её сбережений, тихие подсчёты женщины, никогда не знавшей надёжного тыла. Слышал её внутреннюю тишину, когда она мечтает вырваться из этого дома, сломанная и обессиленная. Я чувствовал ее воодушевление, когда она строила планы на эти деньги. И эта сумма казалась ей невероятно огромной.

Зверь внутри замолк. Огня не осталось. Только пропасть там, где раньше горела гордость.

Я качнулся вперёд, лоб уперся в колени, копируя её позу на той скамейке. Сырая земля просачивалась сквозь кожу сапог. Далекая музыка из залы звучала как издевка.

Что я могу сделать? Как мне вымолить прощение у женщины, которая столько пережила по моей вине?

Ответов не было. Был только медальон, который я держал за цепочку, боясь снова прикоснуться к ее воспоминаниям. Только призрак, который я еще недавно обнимал. Только поцелуй на моих губах.

И давящая, абсолютная уверенность, что остаток жизни я буду учиться дышать так, чтобы иметь право произнести её имя вслух.

Нет. Я должен досмотреть до конца. Все ее воспоминания. Пусть это будет моим наказанием. Я снова сжал медальон.

Мелькали лица, люди… Венс. Опять Венс… Он уговаривал ее сорвать помолвку. Он любит Элинор! Этого я не знал. Для меня это было открытием. Не поэтому ли он приезжал ко мне справиться о здоровье, чтобы однажды услышать новость, что я не пережил ночи?

Раньше я думал, что это просто очередное увлечение. Но то, что я видел свидетельствовало, что Венс настроен очень серьезно. Что для него совершенно не свойственно. Обычно его увлечения менялись, как перчатки. И он всецело полагался на красивую внешность, не желая завоевывать женщину. Ему нравилось, когда они сами падали к его ногам. Но сейчас он выглядел так, словно мир вокруг него трещит и распадается на части. Словно моя помолвка с Элинор — это катастрофа. Я слишком хорошо знал его, чтобы увидеть боль, спрятанную за улыбкой.

Была и мадам Торрен с портретом майора в медальоне. Она пришла сохранить воспоминания о муже. И вот тут я остановился.

Среди всех воспоминаний мадам Торрен было одно воспоминание.

Просто слова. Казалось, они ничего не значили для Хелен. Но я замер, словно открыл чужую тайну. И эта тайна заставила меня посмотреть в сторону бальной залы, где я оставил Элинор.

Глава 73

Глава 73

Я сама толкнула тяжелую дубовую дверь. Холодный воздух просочился внутрь бедного уютного дома, неся с собой запах уличной пыли, сырости дождя и горького дыма чужих каминов.

Я задержала дыхание, надеясь на темноту второго этажа.

Сейчас я не хотела расспросов и разговоров.

Я прислушалась, надеясь услышать ровное, глубокое дыхание тети, чтобы иметь возможность проскользнуть в свою комнату, сбросить это удушающее платье и замереть над умывальником.

Я уже представляла, как умываюсь холодной водой до тех пор, пока не исчезнет вкус его губ, не сотрется с кожи его дыхание. Мне до истерики хотелось смыть с себя этот день.

Но не тут-то было!

В глубине прихожей, под единственным светильником с потускневшим стеклом, в кресле с продавленной обивкой сидела тётя Ирма.

На коленях лежал вязаный плед, недоделанный, с торчащими нитями. Голова её клонилась на грудь, подбородок утыкался в воротник выцветшего ситцевого платья.

Только я сделала шаг вперед, как тётя Ирма резко открыла глаза.

— О, ты вернулась? — её голос прозвучал хрипло, без следа сна. — А к нам тут карета приезжала. Сказали, что ты на балу! Я даже не поверила!

Я прикрыла дверь за спиной.

— Да, меня пригласили на бал в поместье Моравиа, — прошептала я.

Слова вылетели тихо, будто боялись нарушить тишину, которая казалась болезненной после пропажи медальона. Сейчас я была на нервах.

Ирма подняла голову.

Её взгляд, тяжелый и цепкий, скользнул вниз. По мокрому подолу, по ткани, которая прилипла к икрам, по обнаженным ключицам, по вырезу, скроенному так, что даже в полумраке казался неприличным для простой девушки.

Она медленно отложила вязание.

— Невероятно… — выдохнула она, и в этом звуке не было осуждения. Только ошеломление. — Великолепно. О, сейчас очки возьму! Хочу рассмотреть твое платье!

Она засуетилась, шаря рукой по подлокотнику, пока не нащупала футляр, в котором годами покоились старенькие, треснувшие очки.

Пальцы дрожали, когда она надевала на переносицу толстые линзы в роговой оправе. Она подалась вперед, почти не дыша, изучая каждый изгиб ткани, каждый стежок, словно перед ней лежал не наряд, а музейный экспонат.

Я сделала шаг.

Пальцы нервно метнулись к шее, ищущие привычный вес, знакомую тяжесть металла. Ничего. Гладкая, голая кожа. Цепочка исчезла.

Это — не сон. Ее нет.

Лопнула ли она, когда он запрокидывал мою голову?

Или порвалась, когда я сопротивлялась. И теперь лежит в траве, среди гравия, в том месте, где мы задыхались друг от друга?

Вся моя боль, вся моя тайна теперь лежала где-то в сырой земле или очутилась в чужих руках. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, заставляя себя дышать ровно.

— Немыслимо! — прошептала тётя, отрывая взгляд от подола и встречаясь со мной глазами. В её голосе прорезалась сталь. — Ты что? Стала содержанкой?

Вопрос ударил под ребра, выбивая воздух. Я отшатнулась, будто от пощечины.

— Нет, — вырвалось у меня