Синь-камень: лекарство от одиночества - Татьяна Снежко

– Помогите! – кричал откуда-то детский голос.

И голос на Женькин совсем не похож, не тот мистический шепот. Этот был звонкий и живой.

Алиссандр нахмурился, накинул капюшон и… продолжил поливать раны водой. Недолго думая, я рванула на крик. Надо признать, что с тех пор, как я попала в эту сумеречную зону, вообще ни о чем особо не задумывалась. Если начать думать, то придется сразу вызывать санитаров из психушки. Черныш, тявкая, бежал за мной, не отставал. Теперь я здесь не одна. Такое приятное чувство. Говорила мама: заведи щенка. А мне не хотелось превращаться в старую деву с собачкой.

Я завернула за угол дома и остановилась. Небольшая поляна была залита кипящей лавой, в центре которой стояло огненное чудо-юдо. В огромных лапах, пылающих синим огнем, оно держало рыжего мальчика лет десяти. Тот пытался вырваться, пинался, вертелся, но чудище упорно запихивало пацана себе в черную пасть.

– Не-е-ет! – закричала я и бросилась спасать мальчика, не задумываясь, как справлюсь с трехметровым чудищем. В следующую секунду я зависла над лавой.

– Ну что ж за женщину мне Род послал! Все время влипает во что-то, – недовольно сокрушался Алиссандр, опуская меня на землю. – Стой здесь! Не шевелились.

Ишь ты, командир! Стоять не буду. Буду сидеть – как послушная девочка, я потупила глаза и присела на корточки. Взяла Черныша на руки, прижала к себе покрепче, чтобы не сбежал и бурлящая лава не обожгла моего щеночка. Тот лизнул меня из благодарности и завилял хвостом.

«Повелитель стихий» шагнул в кипящую жижу, рисуя своим посохом странные символы прямо на ходу. Лава расступилась под его сапогами, расписанными рунами. Надписи в воздухе загорелись, а чудище истошно заревело, выронив мальчика. Из пасти чудовища вылетел огненный шар. Наматывая пылающие нити рун, он рухнул на волхва, придавив его собой.

– Мамочки! – охнула я, закрыв от ужаса глаза. – Господи! Что же теперь делать?

– Мамка! Папка! – раздался голос мальчика совсем близко. Я тут же открыла глаза и от удивления ойкнул: рыженький сидел рядом, на траве, уткнувшись в колени, и плакал. Несмотря на то что он побывал в лапах у лютого огня, он был абсолютно цел – чего нельзя было сказать о его спасителе. Плащ обгорел по краям, что полбеды. Руки и лицо Лиса были прожжены до самого мяса. Жуть! А серые глаза смотрели на меня как ни в чем не бывало – с безграничной теплой улыбкой. О боги! Он выносит такую сильную боль, спасая нас… Лис, ты просто невероятен.

Я отпустила Черныша и взяла обеими руками обгоревшую руку спасителя. Прижав к груди, прошептала:

– Спасибо тебе. Я всегда это буду помнить.

– Еще бы. Зрелище еще то, – усмехнулся Алиссандр, осторожно высвобождая руку.

– Почему? Почему на нас ни царапины, а с тобой так жестоко обходятся эти чудовища?

– Это ваши демоны Тьмы. Раскормили их до диких размеров. Вам они навредить не могут. Зато всех, кто встанет на их пути к вам, убьют.

Я посмотрела на Черныша. Тот моргнул и улыбнулся, высунув язык. Какой же он миленький, мой демоненок. Выходит, что тот огромный черный волк превратился в этого щенка? Бредятина полнейшая.

– Тот волк и была ты. Ты видела свою тень. Ты ведь хотела узнать, кто ты есть, – сказал Алиссандр, словно прочитал мои мысли.

Я действительно хотела узнать, кто я. На самом деле я хотела домой. Но, видимо, без идентификации личности отсюда домой не отпускают. И что теперь делать? Признаться моей тени, что я эгоистичная особа, сбежавшая от родителей и бабушек с дедушками, чтобы жить в свое удовольствие? Рисую, танцую и ем ночами шоколад – а по утрам бегаю, чтобы ночью есть шоколад снова.

Алиссандр поднял посох обугленными руками и направился обратно к живительному ручью. С такой работой ему в том ручье просто жить надо, как русалу.

Между нами возникла особая связь. Я не слышала его мыслей, не ощущала эмоций, но знала, что он рядом. Да, точно – в самый страшный момент я чувствовала, что кто-то придет и все разрулит. И этим кем-то был либо Алиссандр, либо Белый волк. До сих пор непонятно, кто есть кто.

Я застыла, молча уставившись вслед Лису. Волхв шел твердой решительной походкой, под его ногами не хрустнула ни одна даже тонюсенькая ветка. И почему его серые глаза так притягивают меня и заставляют волноваться? Если бы не его ворчливость и чрезмерная загадочность, я бы…

– Папка! Мамка! – тихо всхлипнул мальчик.

Ох, непутевая. Как же я про рыжего забыла? Присела рядом, не зная, чем ему помочь. Как он вообще здесь оказался?

– Ты заблудился? – спросила я.

Он помотал головой.

– Потерял родителей?

Мальчик закивал и снова горько заплакал. Слезы текли ручьями, словно он потерял родителей навсегда. Рука сама потянулась к рыжей голове, нежно погладила – и тут же отдернулась, словно ударенная током. Мальчик перестал плакать и посмотрел на меня своими яркими медовыми глазами. В них стоял болезненный страх. Он утягивал меня в глубину этих необычных сверкающих солнцем глаз. Этот чужой страх – я больше его не боюсь. Я могу его принять. Ободряюще улыбнулась мальчику, а может быть, самой себе, и нежно прижала детскую головку к груди. И передо мной предстали его недетские кошмары.

Пожар. Огонь пожирал развалюху в конце села. Мальчик вздрагивал от звуков взрыва. Родители не успели выйти из горящего дома. Что-то вызвало химическую реакцию, закончившуюся взрывом в его домашней лаборатории. «Зачем они в тот день зашли в его комнату?» – мучился он вопросом. Может, родители решили сами запустить этот чертов самогонный аппарат, который заставили его для них сделать? Только он знал, как этот аппарат работает.

Он не хотел, чтобы они умерли вот так, страшно – сгорели прямо у него на глазах. Да, он хотел, чтобы они исчезли из его жизни, потому что отец постоянно бил его, а мать ругала и обзывала скверными словами. Он просто хотел учиться химии. Только ради нее он ходил в школу. А теперь он остался один. Совсем один. Без еды, без жилья, без одежды, без папки и мамки. Хоть они и ругали его, но были родными. Он все равно любил их, по-своему, но любил. Когда они спали, в доме было тихо и уютно. Он любил это время. Поэтому сделал им аппарат для производства «живой воды». Они пили ее и быстро засыпали, а он мог «колдовать» в своей лаборатории. Их не стало,