Его опасная наложница - Злата Алексеевна Ионова

Тот самый чай. Густая тёмная заварка оседала на дне чашки маслянистой плёнкой, и Ирис уловила тот самый едва заметный металлический привкус оксидов меди, который она уже однажды пробовала перед тем, как её мир взорвался болью Пневмы.

— Ты почти не пьёшь, — заметила Амелия воркующим голосом, наклоняя голову. В её взгляде читалась такая искренняя сестринская забота, что менее опытную женщину стошнило бы прямо на ковёр. — Тебе не нравится купаж? Я специально заказывала его для тебя.

Ирис смотрела на неё поверх края своей чашки. На женщину, с которой у неё должна была быть одна семья. И которая сейчас смотрела на неё сквозь эту маску нежности, как энтомолог смотрит на редкую, но докучливую букашку, которую нужно приколоть иголкой к доске.

— Пью, — ответила Ирис ровно. Её голос прозвучал глухо даже для собственных ушей.

Она поднесла чашку к губам. Сделала глоток обжигающей жидкости. Потом ещё один, демонстративно отставив мизинец. Она знала, что делает. Знала, что яд уже касается языка, впитывается в слизистую и начинает свой путь к сердцу. Но она также знала пределы своего нового тела. Она примет удар. Позволит им поверить в победу. А потом исцелит себя. Позже. Когда они уйдут праздновать триумф.

— Знаешь, сестра, — сказала Амелия, подаваясь вперёд так близко, что запах её духов стал навязчивым. — Я так рада, что мы наконец встретились.

— Я тоже, — ответила Ирис, и в её голосе не было ни капли лжи. Она действительно была искренне, глубоко рада. Рада увидеть лицо предателя своими глазами, чтобы больше никогда не ошибаться.

Голова начала кружиться. Сначала легко, словно от бокала вина, но дурман стремительно густел.

Ирис медленно поставила чашку на стол. Звякнула ложечка. Её руки дрожали мелкой, заметной дрожью — идеально сыгранный спектакль угасания. Краем глаза она видела, как Амелия переглянулась с другой женщиной за столом — старшей сестрой, той самой, что всегда молчала. В их мимолётных взглядах мелькнуло холодное, торжествующее пламя.

— Тебе плохо? — спросила Амелия с притворной тревогой, картинно всплеснув руками. — Здесь слишком душно! Девочки, откройте окно!

— Немного... — прошептала Ирис, позволяя телу безвольно сползти ниже по шёлковой подушке. Веко начало дёргаться в непроизвольном спазме.

Мир поплыл перед глазами. Стены наклонились под опасным углом, свечи в канделябрах расплылись в яркие, болезненные пятна света. Она почувствовала, как падает — медленно, будто соскальзывая в тёплую воду бассейна.

Последнее, что она услышала сквозь гул крови в ушах, был удовлетворённый вздох Амелии:

— Отведите её в покои. Она просто переутомилась от жары. Не несите через парадный вход, слуги болтливы.

Они заперли её в собственной спальне. Грубо швырнули на кровать, сорвав праздничное платье и оставив лишь тонкую ночную рубашку.

Ирис лежала на спине, неподвижная, бледная, как полотно, с закрытыми глазами. Она слышала всё. Как тяжело, со скрипом закрылась дубовая дверь. Как дважды повернулся массивный ключ в замочной скважине. Как провернули тяжёлую задвижку на ставнях окна. Слышала удаляющиеся шаги по коридору и их тихие голоса, которые эхо услужливо донесло до её слуха.

— Уверена, что она мертва?

— Доза была двойная, усиленная вытяжкой ледяного паука, — самодовольно хмыкнули.

— Даже солдат после такого рассыпался бы в прах. Эта выскочка теперь кусок льда.

— До конца праздников вскрывать комнату никто не рискнёт без приказа короля, а он уехал на охоту с гостями. А потом... скажем, что она умерла от внезапного рецидива болезни. Все знают, что она была слаба здоровьем.

— Хорошо. Идём вниз. Роксана ждёт отчёта.

Шаги затихли где-то в конце лестницы.

Ирис открыла глаза. Темнота спальни показалась ей ослепительно яркой.

Внутри неё всё горело. Яд распространялся по венам агрессивно, как кислота, выжигая мелкие капилляры. Горло раздирало сухим кашлем, которого она не позволяла себе издать. Но она чувствовала и другое — своё ядро маны. Слабое, истощённое недавними танцами, но живое. Оно пульсировало в такт умирающему сердцу, отталкивая тьму яда, пытаясь выжечь инородную субстанцию.

Собрав остатки воли, она села на кровати. Мир качнулся опасно сильно. Тело бил озноб, кожа покрылась липким холодным потом, из носа потекла горячая струйка крови, пачкая белую ткань рубашки, но она не обращала на это внимания. Это были просто симптомы. Шум.

Она закрыла глаза и потянулась внутрь себя, ныряя в океан боли. Мана отозвалась неохотно, обиженно.

Она начала процесс очищения. Вытаскивала молекулы яда из крови, собирая их в комки, и сжигала в жерле ядра, превращая смертельную химию в безвредный пар, который выходил с каждым выдохом. Это заняло часы, растянувшиеся в вечность. Она теряла сознание, соскальзывая в спасительное беспамятство, приходила в себя от очередного удара сердца, снова проваливалась во тьму. К утру, когда небо за окном посерело, основная масса яда была изгнана. Остались лишь слабость и тошнота.

Ирис открыла глаза. Она была слаба, как новорождённый котёнок. Каждое движение отзывалось тупой болью в мышцах. Но она была жива.

Она заставила себя встать с кровати. Ноги подкосились, пришлось ухватиться за столбик балдахина. Голова кружилась. Она подошла к двери. Заперто намертво. Подёргала ручку — бесполезно. Окно? Она рванула створку на себя. Тоже заперто — тяжёлые внутренние ставни оказались заколочены снаружи грубыми гвоздями. Ловушка захлопнулась.

Она посмотрела на свои ладони. Затем перевела взгляд на дверь. Мана. Её осталось ничтожно мало, хватит буквально на пару ударов. Но этого должно хватить, чтобы сбежать.

Глава 45

Мана. Её осталось ничтожно мало, на самом дне колодца сил. Но этого хватит. Для одного удара.

Она направила остатки энергии в ладони, пропуская её через каналы до самых кончиков пальцев. Слабый, почти незаметный серебристо-голубой свет коснулся массивного замка. Металл дрогнул от невидимой вибрации, протестующе заскрипел — и дужка внутреннего механизма с сухим щелчком лопнула. Замок беззвучно упал на толстый ворс ковра.

Ирис толкнула тяжёлую дверь плечом и выскользнула в коридор.

Дворец спал мёртвым сном побеждённого зверя. Она шла по тёмным, гулким коридорам, прижимаясь к стенам, затаив дыхание так, что начинало звенеть в ушах. Она знала этот путь лучше, чем собственные покои. Она запомнила его до каждого поворота,