Хозяйка драконьей оранжереи - Ольга Ломтева

Я вспоминаю наш поцелуй в библиотеке. Острый, как лезвие, полный вызова и игры. Тогда я списала это на минуту слабости. На то, что я давно не чувствовала мужского внимания.

Я была одна в браке с Дирком. Он был занят своими делами, своими женщинами, своими темными делишками. А я… я копалась в земле, разговаривала с цветами и убеждала себя, что потерплю еще немного и все наладится. Дирк изменится, перестанет унижать и мы построим настоящую семью.

Хартинг тоже один. Я видела пустоту в его доме, в его глазах, когда он рассказывал о родителях. Он носит свою боль годами, ни с кем не делясь. И теперь, когда рядом появилась женщина, которая хотя бы отчасти понимает его… не потому ли он так ухватился за мысль об истинности?

Мы практически ничего не знаем друг о друге и почти не проводили время вдвоем.

Мы оба одиноки, но это не делает нас истинным.

Я поднимаю взгляд на Роберта. Он стоит, прислонившись к перилам, и смотрит на меня с терпеливым спокойствием. Ждет, наслаждается, не торопит.

И в этом ожидании я чувствую подвох. Хартинг — игрок. Я успела это понять. Он просчитывает ходы, взвешивает слова, никогда не делает ничего просто так. И если он сейчас говорит, что я его истинная…

Что, если это очередной ход?

Мысль обжигает, но я не могу ее отогнать. Хартинг не похож, на того, кто бы стал разбрасываться такими признаниями. И я не могу найти причины, по которой он бы мне врал.

И тем не менее, я не верю в нашу связь.

— Карен, — он хмурится.

От ответа меня спасает громкое урчание в животе.

— Ты проголодалась, — он дарит мне теплую улыбку. — Поехали в ресторан. Покажу тебе одно место.

Я киваю.

— Заодно поговорим об эксперименте, — напоминаю я причину, по которой согласилась поехать в парк.

Роберт

Зря я поторопился. Обещал же себе не говорить Карен про истинность, пока не буду уверен, пока не будет решен вопрос с браком и пока она окончательно не доверится мне.

И не вытерпел. Как она заговорила про порчу, так и выдал.

Дурак!

Зачем я сказал ей про истинность?

Мысль приходит внезапно, и я не могу от нее отмахнуться. Зачем? Что за идиотская потребность говорить правду именно сейчас, когда она и так едва держится? Когда у нее порча, развод, угрозы, шпион в доме?

Я адвокат. Я умею хранить секреты. Я умею молчать, когда нужно. Но с ней — не могу. С ней я теряю весь свой хваленый контроль, превращаясь в мальчишку, который тащит израненную птицу и надеется, что любовь залечит крылья.

Идиот.

Карен не готова это слышать. Я видел ее лицо на мосту. Сомнение. Страх. Недоверие. Она не поверила мне. Или не смогла поверить. И теперь я сижу напротив нее в карете, наблюдаю за ее метания и понимаю: я сделал только хуже.

Я хотел, чтобы она знала. Хотел, чтобы поняла: это не просто игра, не сделка, не удобная ложь. Между нами есть то, что не подделать. То, что объясняет эту дурацкую тянущую боль в груди, когда она далеко. То, что заставило меня не спать три ночи, когда она лежала в горячке. То, что превращает меня в ревнивого глупца, когда я вижу, как она улыбается кому-то другому.

Я хотел, чтобы она знала, что она — не просто клиентка. Не просто удобная невеста. Что она — моя.

Но вместо этого я напугал ее.

Я вижу это сейчас. В том, как она сидит, подобравшись, как будто готовится к прыжку. В том, как ее пальцы сжимают край сиденья. В том, как она избегает смотреть на меня.

Карен думает, что это уловка.

И я не могу ее винить. Потому что я действительно игрок. Я предложил ей сделку, когда ей некуда было идти. Я целовал ее в библиотеке, не спрашивая разрешения. Я…

Я сказал ей, что она моя истинная, в тот самый момент, когда она меньше всего была готова это услышать.

Меня вдруг озаряет мысль. Как только все закончится, она сбежит. А я не могу потерять ее.

Карен

В карете мы сидим друг напротив друга, и я снова смотрю в окно. Хартинг не настаивает на разговоре, но я чувствую его взгляд. Он изучает меня, как адвокат изучает свидетеля, — выискивая слабые места, сомнения, нестыковки.

— Ты обещал рассказать об эксперименте, — напоминаю я, чтобы нарушить тишину.

— Обещал, — он откидывается на сиденье. — Я проверил землю и то, что осталось от цветка.

Я напрягаюсь.

— И?

— Чисто, — в его голосе слышится что-то странное. Облегчение? Удивление? — Никакой порчи, никакого проклятия. Драконий ирис вырос здоровым.

— А свечение?

— Вот этого я не могу объяснить, и потому предлагаю провести еще один эксперимент.

— Ого, ты же… — мне хочется припомнить ему все его высказывания.

— Под моим полным контролем, — добавляет он.

Я хмыкаю. Может он что-то увидел в земле или растении, и потому решил, что мы истинные?

— Ладно, — я пожимаю плечами. — Проведем еще эксперимент.

В карете вновь повисает неловкая тишина. Что-то не складывается у нас разговоры после его признания в истинности.

— Скажи, что думаешь об Эмме, — внезапно задает он вопрос. — Она племянница Рендольфа и как выразился Дирк, практикантка.

Вопрос застает меня врасплох. Но лучше говорить о делах, чем гонять по кругу сомнения.

— Она… кажется напуганной. Рядом с Дирком.

— Это я заметил, — Хартинг усмехается, но усмешка выходит жесткой. — Интересно, знает ли она, с кем связалась.

— Ты думаешь, она не знает, кто такой Дирк?

— Думаю, она знает ровно столько, сколько ей позволили узнать. А позволили ей немногое. И что еще за практика такая, — он кривится.

Я вспоминаю ее лицо, когда она смотрела на Дирка. Тот быстрый, едва уловимый страх, который она так старательно прятала.

— Попробуй разговорить ее во время встречи, — продолжает Роберт, задумчиво барабаня пальцами по колену. — Но не забывай об осторожности. Эмма может быть нашим козырем, может встать на нашу сторону, если это в ее интересах. А может быть ловушкой.

— Она не выглядела интриганткой… или лгуньей.

— Рендольф и Дирк связаны, Карен. Я почти уверен в этом. Слишком много совпадений. Браслет Элеоноры — из моей семьи. Порча, которую наслали на тебя, работает на истинных. Дирк, который внезапно появился в парке именно с ней. Судья Рендольф уже стар. У него есть дочь, которую я защищал, и