Марена и Кощей - AlanaDargo

— А ты, значит, у нас брезгливая и утончённая натура! — Марена с метлой и тряпкой загоняла кота в угол. Он тут же перескочил у неё через голову.

— Так это всё они… Ты погляди, что они тебе дали! Рыба эта была никуда не годная, и курица тощая, а молоко вообще скисло!

— Ты и молоко сожрал!

— Вот какая ты! Жадная! Жестокая!

— А ну стой! Стой! Я тебе сейчас захлестну! — кричала Марена, с трудом поспевая за котом от слабости.

— Эй, Знахарка! — кто-то забарабанил ей в дверь. — Знахарка!

— Ну что?! — со злобным криком она открыла дверь.

Какой-то мужик в добротном кафтане сделал большие глаза от удивления, буркнул:

— Так это… тебя сказали позвать. Царевна, кажись, помирает.

На чёрную землю упал первый снег. Марена куталась в старую шаль, что ей ещё дала Дуняшка. Она бежала за посыльным, чуть ли не теряя лапти, что болтались на ноге, точно их на мужика плели.

Лошади в конюшне дышали паром.

В открытую дверь она заметила Кощея, что гладил тугие уши жеребёнка и точно с ним разговаривал.

Ах ты проклятый! Хоть бы тебя лошадь какая лягнула!

Дальше бежала, изо рта вырывались клубы пара.

На крыльце стоял Елисей. Лицо без единой кровинки, глаза аж темнотой от горя затопило.

— Весена…

— Потом, барин. Некогда.

Как очутилась в покоях Василисы — не помнила. А лекарей там… Тесно, как на базаре, ни вздохнуть. И потом, и луком, и перегаром воняет. И каждый норовит подлезть, хоть запястье пощупать.

— Я говорю — это сухотка. Вон какая бледная, одни косточки, — кричал какой-то высокий мужик с бородой. — Ничем ей уже не помочь. Зовите старшего жреца, пусть погребальный обряд делает.

— Да жаба её душит! — предположил другой старец. — Опия надо ей да пиявок, кровь пустим… И хлебом груди обложить.

— Молода для грудницы-то, молода совсем…

— Спасайте мою дочь! Дети собачьи! — вскричал государь. — Я вам покажу жабу! Вы мне скажите, что с дитем моим? Почему глаза не открывает? Я вас всех вздерну поутру, если она глаза не откроет!

Марена растолкала стариков, что брезгливо поджимали губы, сверху донизу её разглядывая.

— Гляди, прибежала, — зашептал кто-то. — Из-под Ярослава Владимировича сразу к Кощею, даже подол, поди, отряхнуть не успела.

Марена рукой на стариков махнула, как на псов брехливых. А потом заглянула в бледное лицо Василисы. Приложила руку к её губам. Дышит. Только лицо синее-синее, как у покойницы. Неужели опоздала?

— Где ты ходишь, знахарка? — обрушился на неё Гордей. — Твой отец говорил, ты лучшая! Что мёртвого поднимаешь! Вот отправлю ему твою голову в коробе, чтоб языком не молол!

— Отойдите все! — крикнула она. — Тут дохнуть нечем!

— Она говорит, что мы воняем!

— Вон пошли! — заорала Марена. — Не знаете, что делать, убирайтесь!

— Ты-то знаешь? Только и можешь, что по мужикам скакать! — бросил какой-то бородатый. — Кто сказал, что бабы хоть в чём-то разбираются?

— Уж разбираюсь в том, что зубы у тебя сгнили и что луком от тебя смердит так, что живой мёртвым ляжет.

— И правда смердит, Фёдор Смутьянович, — буркнул кто-то, — аж глаза слезятся.

— Иди, Фёдор, — сказал Гордей. — Иди отсюда.

— Лук от всех хворей помогает, — начал было Фёдор, но его никто не слушал, все с интересом следили за знахаркой. Один царь расхаживал по покоям туда и обратно, постукивая посохом, — вид у него был жалкий, ещё немного, и слёзы из глаз покатятся.

Марена уже распахнула ставни, развязала тугой ворот Василисы, а Фёдор Смутьянович перед тем, как выйти, так взглянул на неё, что Марена невольно подумала о том, что ещё врага нажила.

— Воды принесите!

Рябая служанка сунула ей в руки кувшин. Марена смочила тряпицу, протерла лицо и шею Василисы, похлопала царевну по щекам.

— Государыня… — позвала она. — Откройте глазки.

Нет, не обморок… Хуже.

Марена вытащила из кармана траву, что дала Озёрка, уже внаглую руками распихала стариков, чтобы не мешали.

Пусть стоят, сами потом из покоев ломанутся, как только духов увидят!

А что будет потом? Получится ли обряд? А если получится? Что с ней сделают?

Времени думать совсем не оставалось. Она разрезала запястье, на белую, уже чистую кожу лёг новый шрам. Марена окропила траву кровью и зажгла от свечи.

По горнице пополз туман. Старики отодвинулись к дверям, гридни потянули прочь государя. Кто-то забормотал молитву старым богам.

Ведьма не шевелилась. Старики испуганно глазели, а потом почувствовали холод, но не ветер принёс его из открытого окна. Это была стужа нави — тело леденеет, а душа застывает, и любой, даже тот, кто никогда не касался её, осознал бы, что двери в мир мёртвых открыты.

И горница наполнилась людьми. Белыми, прозрачными как вода. Они плакали, кричали, молили о помощи, но беззвучно, а кто-то просто смотрел на живых с осуждением.

Лекари ломанулись в двери, едва не затоптав государя. Лишь грозный крик гридней смог вернуть разум в их помутившиеся головы.

Марена искала Василису и нашла. Вернее, почувствовала её боль. Её живот искажался и менял форму, словно нечто внутри двигалось и пыталось пробиться наружу.

— Ребёнок! Это ребёнок… отродье нави. Но как? Как это возможно?

— Да, — услышала Марена. Ворон подошёл медленно, беззвучно. — Кто-то совершил над ней обряд возрождения. Кто-то хочет выбраться из клетки.

— Если ты понял, почему ты не сказал?

— Я понял это только сейчас.

Думать над странностями человеко-птицы Марена не успевала, все её мысли поглощала царевна.

— Кто-то хочет выбраться…

Она нахмурилась, положила руку на живот.

Кто это может быть? Но важнее сейчас — как помочь Василисе?

— Ты можешь убить царевну и её дитя и закрыть проход, — сказал Ворон.

— Да… Но есть ли какой-то способ избавиться от ребёнка, не убив матери?

— Нет, но есть способ продлить жизнь Василисе, связав её нить жизни со своей.

— Что? — возмутилась Марена. — Почему я должна…

— Ты и не должна, — сказал Ворон. — Никто не должен. Завтра навь поглотит её. Очевидно, душа Василисы пополнит рать Кощея. Она была слишком слаба, и со своей смертью заберёт порождение нави. Кощей не допустит твоей казни. Вымой руки и иди, девочка. Смерть