Графиня Справедливая - Галина Дмитриевна Гончарова

— Тоже неудивительно. Поляки были?

Преступники в любой стране всегда общий язык находили. Быстро. Законопослушные люди чаще ругались, ей-ей.

— Она пару раз говорила… я не запомнил. Вроде да… Гжегож — это ж польское имя?

Том честно пытался вспомнить, но… бесполезно. Впрочем, Алехану этого хватило.

Суть аферы он понял. Главное, что на Аляске никого нет. Но откуда она это знает?

— А вот откуда — уже я не скажу. Не знаю. Вела она себя так, словно про Аляску все чистая правда. Но не говорила ничего. Может, она откуда-то из тех мест? Кого-то знала?

Алехан задумался.

— Вряд ли… только недавно осваивать начали.

— Больше ничего сказать не смогу.

— А куда она собиралась? Потом?

— В Америку. Она собиралась с нами поехать, и на корабль взошла, а потом… я не знаю, как она выбралась. Как-то…

— Да?

— Мы узнали уже в океане. Она поднялась на борт, а потом ее просто там не оказалось.

Конечно, Алехан так просто не успокоился.

Беседа длилась чуть ли не шесть часов подряд, конечно, вежливая, и с небольшими перерывами, но Том чувствовал себя вывернутым наизнанку.

И все же, все же…

Когда Алехан ушел, Том вернулся в дом.

Посмотрел на монеты на столе. Потрепал по холке Севера. А потом зарылся в густую шерсть — и расхохотался.

Верность?

Нет, он не хранил верность леди Барбаре, и встань вопрос: Том или леди, выбрал бы он себя. Но кое-что он для Барбары сделал.

Он умолчал про Митчела. Который наверняка сейчас рядом с леди.

Он умолчал про то, что у леди есть дети, а может, и муж. Да и еще о нескольких крохотных деталях тоже умолчал.

Алехан просто не спросил. А Том не стал выдавать все и по доброй воле.

Не преданность это, но благодарность.

Леди дала ему новую жизнь. И Том отплатил ей тем же самым.

Кто знает, что будет, если ее найдет этот тип? Но вряд ли что-то хорошее?

Том сегодня по долгам расплатился. Этот счет — закрыт.

* * *

— Ваше высокопревосходительство, письмо от князя Потемкина-Таврического!

Вестовой был в пыли и даже пошатывался. Но — надо! *

*- фельдъегерскую службу учредят только 1796, так что пока — вестовой, курьер, гонец и проч. прим. авт.

Иван Васильевич кивнул ему на табурет.

— Присядь пока, почитаю. Давно от князя?

— Дней шесть, ваше высокопревосходительство.

Гудович сломал печать.

Письмо было коротким и по делу.

Бендеры взяты. Теперь надо брать Аккерман.

Светлейший отправлял к нему батарею в двадцать пушек, и с ними несколько сотен новых снарядов, которые следует испытать на турках. В тайне. Желательно и на море, и на суше. Так, чтобы снаряды не попали в руки к врагам.

Изобретатель также едет к Гудовичу.

Личная просьба Потемкина — поберечь мальчишку. Хорошую вещь придумал.

Иван Васильевич даже не задумался.

— Кого ко мне отправляют — знаешь? Снаряды…

А чего ж не спросить? Кавалергард тоже не слепой и не глухой, может знать. А секретность… так от союзников, понятно. А свои обычно все знают, и даже немного больше.*

*- никому не сказала, кроме как попадье… прим. авт.

— Ежели снаряды — то это бонапарта, ваше высокопревосходительство.

— Чего?

— Говорят, вроде кто изобрел так зовут. А снаряды… да, ваше высокопревосходительство, это ДА!!!

Прозвучало так восхищенно, что Гудович невольно прислушался.

— Да?

— Ваше высокопревосходительство, турки, конечно, лучше разглядели. Но страшная штука, считай, пехоту или конницу с землей и картечью перемешивает! Я у Галаца видел в действии… месиво, как есть!

— Месиво?

— Да, ваше высокопревосходительство! Вроде как ядро, или не ядро… они другой формы. Чего уж он туда напихал, но турки бегом бегут!

Гудович пожал плечами.

Ну… если и правда так, оно бы и неплохо.

— Свободен. Отдохни, потом письмо князю повезешь, Гаджибей наш.

Курьер послушно отправился восвояси, отдыхать.

Иван Васильевич прошелся по палатке.

Снаряды?

Ну… посмотрим.

И сел писать. Отчет о победе тоже уметь надо предоставить, это вам любой генерал скажет.

* * *

— Ой, как мило!

Варя с удовольствием читала газеты. И новость-то какая!

Отменили церковное право собирать налоги.

Ладно, допустим.

Но отсюда пошло и другое.

Революция, если что, делается не ради прав и свобод, а ради умножения денег и власти. Понятно, самых свободных членов общества. А народ?

А что — народ?

Сидели, блеяли? Теперь вас будут стричь — и на бойню!

Короля упразднили. Это понятно, но поживиться за его счет не получилось. Казна там пуста, в кассе мышь повесилась, банки ограбила какая-то зараза… да, люблю себя в искусстве!

И кого грабить несчастным революционерам?

Если даже королевских драгоценностей им не досталось?

Правильно.

Церковь.

Прямо история России двадцатого века вспоминается. Кто пострадал после прихода к власти большевиков? Кого тут запретили?

Бинго! Церковь!

И ведь какое странное совпадение! Во Франции решили отнять у церкви земли и доходы, и перевести их в казну свободной и справедливой страны.

Конечно, сначала была французская революция, а потом большевики. Но ведь совпадение?

Интересно, чем им всем Бог помешал? В Библии, вроде как, про свободу, равенство и братство очень хорошо написано? Неужели давят конкурента?

Вслух Варя ничего не высказала, погрузившись в чтение газет.

Ага…

Объявили, что вся церковная собственность становится народной, переходит в ведение учредительного собрания и будет распродаваться с публичных торгов.

Доходы пойдут на благие дела, бла-бла-бла…

Кто-то сомневается?

Хотя Варя и церкви не сильно сочувствовала. Что вы хотите, если в епископах такие, как Талейран! Это ж жуть! Лютая!

И вообще, такого, как Талейран, не обдерешь. К нему за шерстью пойдешь — вернешься в долгах со всех сторон. Пойти, что ли, себе чего прикупить?

Нет.

Ни к чему.

Мадам Изида должна быть легка на подъем.

А все же забавно, как это происходит. И революция, и церковь давят… и монарха убили… ладно, Людовика Шестнадцатого пока еще не приговорили, но это ж дело времени.

И Варя с легкой душой отложила газету.

Ее церковь, тем более, католическая и французская, никак не волновала. Пусть сами разбираются. А она будет деньги зарабатывать.

А ведь забавно.

Французский епископ бегает к египетской гадалке за предсказаниями.

И Варя ласково погладила колоду карт, лежащую на столе. Подошла к зеркалу, погляделась.

Определенно, ей идет и прическа, и макияж, и вообще, эта жизнь. Ей уже за сорок, но