Ненужная ректорша. Развод по королевскому приказу - Майкл Скофилд

на неё сверху.

— Я буду.

— Не обещай красиво. Просто будь.

Его лицо дрогнуло.

— Буду.

Мира кивнула и вернулась ко мне.

Люциан стоял у лестницы, мрачный, бледный и явно неспособный пройти больше десяти шагов без того, чтобы не рухнуть.

— Ты остаёшься, — сказала я.

— Нет.

— У тебя вид человека, которого даже лестница сочтёт лёгкой добычей.

— Я был в Сердце Академии.

Профессор Эш резко повернулась.

— Что?

Люциан поморщился.

— Ненавижу, когда говорю лишнее.

— Когда? — спросила я.

— После Амиры. Я пытался использовать сердце, чтобы вернуть её память из печати.

— И?

— Оно взяло моё.

Тишина.

Я вдруг поняла, почему академия говорила о сердце с такой осторожностью.

— Ты оставил часть себя там.

— Да.

— Поэтому ты нужен.

— К сожалению, да.

— Ты можешь погибнуть.

— Вы тоже. Но почему-то вас это редко останавливает.

Мира посмотрела на него:

— Ты боишься?

Люциан ответил не сразу.

— Да.

— Хорошо. Мама говорит, те, кто не боится, первые сходят с ума.

— Ваша мама иногда права.

— Часто, — сказала я.

Он почти улыбнулся.

Мы пошли вниз втроём.

Я держала Миру за левую руку.

Люциан шёл справа, не касаясь меня, но я чувствовала его рядом так же ясно, как собственное дыхание.

Лестница была длинной.

Слишком длинной.

По мере спуска стены вокруг менялись. Сначала это был камень. Потом стекло. Потом дерево. Потом что-то похожее на живую ткань, сквозь которую просвечивали воспоминания.

Я видела ректоров.

Первую — молодую женщину в простой мантии, которая строила академию не как тюрьму, а как убежище. Детей, сидящих на полу с книгами. Смех. Снег за окнами. Тёплый хлеб в трапезной.

Потом войну.

Короли начали присылать “опасных” детей. Потом “неудобных”. Потом тех, кого нужно было спрятать. Академия принимала, потому что иначе их убили бы.

Затем пришли Хранители.

С договорами.

С печатями.

С улыбками людей, которые называют похищение защитой.

Ректоры сопротивлялись.

Умирали.

Один за другим.

И академия, чтобы выжить, начала брать плату.

Сначала у ректоров.

Потом у стен.

Потом у самой себя.

— Она не была злой, — прошептала Мира.

— Нет, — сказал Люциан. — Злой её сделали люди, которые слишком долго пользовались её добротой.

Он сказал это так, будто говорил не только об академии.

Я посмотрела на него.

— Поэтому сердце взяло твою память?

— Я пришёл к нему с требованием.

— Что требовал?

Он молчал.

— Люциан.

— Вернуть Амиру хотя бы на один час.

Мира тихо ахнула.

— И оно?

— Дало мне её голос.

— А забрало?

— День, когда я понял, что люблю её.

Я остановилась.

— Ты не помнишь?

— Я знаю факт. Не чувство.

Боль в его голосе была почти незаметна.

Но теперь я слышала такие вещи лучше.

— Поэтому вина осталась, а любовь…

— Стала пустым местом, — сказал он. — Очень удобным для наказания.

Мира посмотрела на него с детской прямотой:

— Это нечестно.

Люциан моргнул.

Потом тихо ответил:

— Да.

Лестница закончилась.

Перед нами было сердце.

Не орган.

Не камень.

Не кристалл.

Огромный зал, в центре которого в воздухе висела тёмная сфера, пронизанная тысячами нитей. Они уходили во все стороны: к архивам, башням, общежитиям, портретам, зеркалам, студентам, мёртвым ректорам, запертым детям, трону под дворцом.

Сфера билась.

Медленно.

Неровно.

Как сердце существа, которое слишком долго выживало на боли.

Когда мы вошли, все нити повернулись к Мире.

Я шагнула перед ней.

— Даже не думай.

Сфера дрогнула.

Внутри неё проступил голос:

— Ректор.

— Я здесь.

— Наследница.

Мира сжала мою руку.

— Я здесь. Но я не ваша.

Сфера замерла.

Люциан тихо сказал:

— Хороший ответ.

Из глубины сферы вытянулась серебряная нить.

К Люциану.

Он побледнел.

— Вот и ты.

Нить коснулась его груди.

Я почувствовала, как он напрягся всем телом.

— Люциан?

— Всё в порядке.

— Врёшь.

— Да.

Я протянула руку, но он покачал головой.

— Не мешайте. Это старый долг.

Сфера показала Амиру.

Не башенную иллюзию.

Настоящее воспоминание, которое Люциан потерял.

Сад под дождём. Молодой Люциан, ещё не такой холодный. Амира в зелёном плаще, смеётся, потому что он промок до нитки и всё равно пытается выглядеть грозно.

— Ты невозможен, — говорит она.

— Полезное качество.

— Нет. Утомительное.

— Тогда почему улыбаешься?

Она подходит ближе.

— Потому что люблю утомительные вещи.

Молодой Люциан замирает.

И в этот миг понимает.

Не говорит.

Не целует.

Просто смотрит так, будто весь мир вдруг стал меньше одного лица.

Сфера погасла.

Люциан пошатнулся.

Я поймала его за руку.

На этот раз он не отстранился.

Он закрыл глаза.

— Я вспомнил.

Мира улыбнулась.

— Хорошее воспоминание?

Он долго молчал.

— Очень больное.

— Значит, хорошее, — сказала она. — Плохие не болят так честно.

Я сжала его руку.

Он открыл глаза и посмотрел на меня.

В этом взгляде стало больше живого.

И это было опаснее всех его прежних тайн.

Сфера снова ударила.

Теперь в меня.

Я увидела возможное будущее.

Мира взрослая, в чёрной мантии ректорши, стоит одна в разрушенной академии.

Люциан мёртв у её ног.

Рейнар безумный, с короной в руках, повторяет её имя.

Я — на троне из чёрного камня, с золотыми глазами Первой Королевы.

Я отшатнулась.

— Нет.

Сфера прошептала:

— Возможность.

— Ложь.

— Возможность.

Мира испуганно посмотрела на меня.

— Что ты увидела?

Я не могла сказать.

Не ей.

Не сейчас.

Люциан понял по лицу.

— Сердце показывает не судьбу. Только страхи, у которых есть дорога.

— Как закрыть дорогу?

— Выбрать другую.

Сфера раскрылась.

Внутри была маленькая пустота в форме ладони.

Детской.

— Наследница должна коснуться, — сказал голос.

— Нет, — сказала я.

Мира посмотрела на пустоту.

— Если я коснусь, что будет?

— Связь укрепится.

— Я стану ректоршей?

— Когда придёт время.

— А сейчас?

— Сейчас сердце выживет.

Я шагнула вперёд.

— А если коснусь я?

— Ты удержишь сердце. Но не исцелишь наследственную трещину.

— Значит, нужно обеим, — сказала Мира.

Я медленно повернулась к ней.

Она смотрела не испуганно.

Серьёзно.

— Ты сказала: рядом.

Я закрыла глаза.

Вот она, цена моих собственных слов.

Учить ребёнка свободе и не отнимать её, когда свобода делает страшный выбор.

— Рядом, — сказала я.

Мы подошли к сфере.

Люциан встал за нами, положив руку на моё плечо.

— Я удержу якорь.

— Ты еле стоишь.

— Очень вдохновляющее доверие.

— Это забота.

— У вас она звучит как обвинение.

— Привыкай.

Мира положила ладонь первой.

Я — поверх её руки.

Сердце академии остановилось.

Потом ударило.

Раз.

И весь замок закричал.

Не от боли.

От возвращения.

Я увидела детей в стеклянных колыбелях. Их имена вспыхивали одно за другим. Где-то в верхних залах студенты падали на колени, вспоминая матерей, отцов, дома. Архивы открывались. Запертые письма летели из стен. Портреты ректоров плакали чёрными слезами.

Сердце билось быстрее.

Мира закричала.

Я попыталась отдёрнуть