Минус на минус дает плюс - Хлоя Лиезе

— Ладно, — говорю я ей.

Развернувшись и шагая задом наперёд, она трясёт нашими руками вверх и вниз.

— Вот это нужный настрой.

* * *

Телефон Би щёлкает, издавая звук сделанной фотографии. Я опускаю свой чай.

— Это действительно необходимо?

Она хрюкает, глядя в телефон.

— Ты выглядел в точности как Корнелиус, когда он блаженствует в ванне.

Я поддеваю её ногу под столом.

— Прекрати смеяться надо мной.

— Прости! Это так мило. Клянусь, я не смеюсь над тобой.

— Именно этим ты и занимаешься, — я потягиваю чай и чрезмерно преувеличиваю то выражение, которое уже было на моём лице. Будь я проклят, если знаю, что это за выражение; я лишь знаю, что её это повеселило.

— Прекрати! — она хохочет ещё сильнее, хватаясь за свой бок.

Теперь я тоже смеюсь. В Boulangerie сегодня спокойнее, чем во время нашего прошлого визита сюда — возможно, потому что сейчас послеобеденное время в будний день — так что наш смех легко разносится эхом по помещению. Мы заслуживаем несколько забавляющихся взглядов в нашу сторону и притихаем.

— Ой блин, — Би вытирает слёзы с глаз. — Как же хорошо.

Я смотрю на шахматную доску и качаю головой.

— Ты меня разгромила.

Она широко улыбается.

— Да. И теперь у тебя есть сообщник на эту ужасную вечеринку, — она собирает пешки, укладывая их в ящички. — Хочешь поговорить о своей семье? — спрашивает она, сосредоточив взгляд на своей задаче.

Я проглатываю чай и ставлю кружку.

— Не особенно.

Но может, мне стоит это сделать. Может, выговориться будет лучше, чем закупоривать всё внутри, где это назревает под давлением, будто пароварка в моей грудной клетке.

Би ничего не говорит, сосредоточившись на своей задаче. Она как будто знает, что это помогает — когда весь вес её внимания не сосредоточен на мне с ожиданием, пока я пытаюсь подобрать слова и объяснить.

— Мой отец — всемирно признанный кардиоторакальный хирург. Мой старший брат — хирург, младшие учатся на хирургов. Вот что ты делаешь, когда ты Вестенберг. Будучи единственным педиатром в семье, я представляю собой разочарование.

Би закрывает ящичек с пешками и поднимает на меня взгляд.

— Разочарование? Ты спасаешь малышей, Джейми.

— Обычно я просто слежу, чтобы они росли здоровыми.

— Не принижай свою работу, — свирепо говорит она. — Не приуменьшай себя просто потому, что кто-то тебя приуменьшил.

Прядь её волос падает на её лицо и покачивается опасно близко к её кофе. Я заправляю её обратно за ухо.

— Объективно говоря, моя работа требует меньшего количества элитных навыков и меньше лет в ординатуре. Хирург — это более престижная профессия в глазах моей семьи, не считая моего брата Сэма. Я с этим смирился. Просто мой отец — нет. Артур не позволяет мне забыть.

Би хмурится.

— Думаю, мне не нравится Артур.

— В этом мы с тобой согласны, но я понял, что легче вытерпеть волны его неодобрения, чем спорить с ним.

— Могу я просто кое-что сказать?

Я киваю.

— Конечно.

Би подаётся ближе.

— Надеюсь, ты знаешь это и без моих слов, но ты наиболее далёкий от разочарования человек из всех, кого я встречала, Джейми Вестенберг. Люди, которые важны, это знают. Как говорит моя мама, любой, кто не любит тебя за то, какой ты, не заслуживает твоего сердца.

Её слова просачиваются внутрь и согревают меня лучше любой чашки чая.

— Это очень добро с твоей стороны, Би. Спасибо.

Она улыбается, выпрямляясь и разрывая свой шоколадный круассан на кусочки.

— Итак. Приближается вечер игр. Ты подготовлен?

— Это настольные игры. Полагаю, что да. А что?

— Не к играм. А к милостям. Перед ними нужна игра на новом уровне. Мы были вместе — ну знаешь, фальшиво вместе — уже несколько недель. Мы должны нежничать, как будто по-настоящему начинаем увлекаться друг другом.

— Думаю, мы сумеем с этим справиться. Ты беспокоишься?

Её взгляд опускается к моим глазам, затем уходит в сторону.

— Ну, нет. В смысле, я думаю, мы довели поцелуи до совершенства. Верно?

Я пытаюсь не пялиться на её губы, но это тяжело. Очень тяжело не думать о том, как легко — и как приятно — целовать Би.

— Верно.

Опустив глаза, она закидывает в рот ещё один кусочек круассана, затем берёт ручку и рисует на салфетке слева от себя.

— Хорошие поцелуи, это нам на руку, — говорит она. — Но это отличается от проведения часов в присутствии людей и притворства, будто я тебе нравлюсь. Настоящий вопрос вот в чём, Джеймс — умеешь ли ты нежничать?

— О, Беатрис, я умею нежничать.

И я получу от этого больше удовольствия, чем следовало бы.

— Что насчёт тебя? — спрашиваю я. — Покажешь класс по нежничанью?

Она поднимает взгляд и прищуривается.

— Даже не сомневайся.

Дверь Boulangerie открывается, и моё сердце подскакивает к горлу. Моя бывшая девушка, Лорен, входит в кафе — волосы собраны, одета в медицинский костюм, наверняка всё утро оперировала кого-то.

К счастью, Би ничего не замечает и увлечена своим наброском.

Когда Лорен подходит к прилавку и оглядывается вокруг, я отворачиваюсь от неё, насколько это возможно, и показываю на салфетку Би и тёмные линии, которые она рисует.

— Всё ещё в творческом кризисе?

Она поднимает взгляд, держа ручку, затем снова смотрит на салфетку.

— Становится немного лучше. К счастью, Сула спокойная и не торопит меня. Я придумала достаточно дизайнов, чтобы у нас уже был богатый ассортимент.

— Ты счастлива, работая в «Дерзком Конверте»?

— Я люблю работать там, — говорит она, продолжая делать набросок. — Ну то есть, от Сулы и Тони мне хочется лезть на стену, но мне нравится разрабатывать дизайны и быть креативной. Это хорошее место работы в данный момент, даже если это не будет моим постоянным местом в будущем.

— И ты всегда хотела быть, — мои щёки окрашиваются румянцем, — эротической художницей?

— Я изучала искусство в колледже, и мне больше всего нравилось работать с обнажённой натурой. Меня завораживало то, как прекрасны люди. Понимаешь?

Моё сердце колотится о рёбра, нечто глубокое и незнакомое разворачивается в моей груди.

— Да. Человеческое тело — это нечто прекрасное. Ужасающе сложное под поверхностью, но прекрасное.

— Вот именно! — говорит она, просияв и втиснув ступни между моими ступнями под столом. — Я подсела на это. На то, каким оригинальным и уникальным оказывается каждый человек. Те части наших тел, которые культура диет и фотошоп говорят нам пытаться стереть и скрыть — человеческие «несовершенства» — я думала и до сих пор думаю, что именно они делают нас объектами искусства.