Истинный север - Александра Бэнкс

— Я передаю тебе штурвал, — сказала Роузи. Что она имела в виду?

Свою семью?

Гарри?

Во мне просыпается новая волна желания защищать. За ней приходит нечто ещё сильнее — безусловная любовь. К этому мужчине. К этой семье из двух человек, которые так яростно боролись за каждый новый день, несмотря на всё дерьмо, что выпало на их долю. Если Роузи Роулинс смогла пережить такого чудовища, каким был её муж, и все эти годы оберегала сына — я смогу тоже.

Гарри делает долгий, дрожащий вдох. Я отстраняюсь, распутывая руки. Когда он наконец поднимает на меня взгляд, в его глазах бушуют мука и горе.

— Ты любил её правильно, Гарри. Ты был для неё всем, — шепчу я, проводя пальцами по его щекам, стараясь вытереть нескончаемые слёзы.

Он просто глотает воздух.

Он слишком тихий.

Шок подбирается всё ближе.

Я наклоняю голову, глуша очередной рыдающий всхлип. Я пообещала заботиться о нём. И именно это я и собираюсь сделать.

— Поставлю чайник, — говорю я почти шёпотом, поднимаясь с его колен.

Он чуть вздрагивает, но не двигается. Его взгляд всё ещё устремлён вперёд. А моё сердце ломается на части ради единственного мужчины, которого я когда-либо полюбила.

Вот так.

Осознание обрушивается, как пощёчина.

Я хватаюсь за край кухонной стойки и вдыхаю, наполняя лёгкие воздухом, как утопающий. Сбросив с себя пелену, которая грозила поглотить, поднимаю старый чайник и наполняю его у раковины. Включаю центральную конфорку, ставлю чайник и оставляю кипеть.

Прохожу по коридору и достаю плед для Роузи. Когда возвращаюсь, Гарри всё ещё не шевелился. Я укрываю её, аккуратно складываю руки у неё на груди, проверяю, закрыты ли глаза. Провожу пальцами по её тёмным волосам, позволяя слезам течь без звука, хотя бы минуту.

Чайник завывает, и я оборачиваюсь, чтобы заварить чай. Достаю кружки из шкафа — и в этот момент снаружи начинает доноситься далёкий вой сирены.

Слишком поздно.

Через несколько минут в дверь стучат. Я открываю и впускаю фельдшеров, кратко рассказывая, что произошло. Один из них молча кивает. Второй выходит на улицу и связывается по рации.

Я возвращаюсь в гостиную и опускаюсь на колени рядом с Гарри.

— Гарри? Скорая приехала. Позволь им осмотреть её.

Его потемневшие глаза резко поднимаются на меня. Из груди вырывается сдавленный стон, он с трудом поднимается на ноги. Не говоря ни слова, направляется к задней двери.

Она с грохотом захлопывается за ним.

Обе половинки моего разбитого сердца рассыпаются в пыль.

Глава 22

Гарри

Проволока обжигает ладони. Я чувствую это по волдырям и вонючему запаху обугленной кожи. Руки онемели. А в голове такая каша, будто сердце порезано на куски. Каждую секунду меня накрывают новые, мучительные мысли. Одни — из серии «а что, если бы». Другие — это мечты и надежды, которые умерли вместе с мамой вчера.

Мой единственный свет — луна, да тихое мычание коров за домом, что напоминает: я не сплю. Это не кошмар. Это реальность. Жестокая. Жгучая. Такая, что от неё не спастись.

— Гарри?

Её голос вплетается в затуманенное сознание.

Я дёргаю проволоку. Она срывается с опоры. Ещё одна — срезана, болтается. Я тяну её с такой силой, словно она виновата во всех дерьмовых вещах, что случились в моей жизни.

— Гаррисон Роулинс, ты же себе что-нибудь сломаешь... — Голос мягкий, уносимый ночным ветром. За спиной хрустит трава. Что-то тёплое и нежное ложится мне на плечо.

Проволока выпадает из рук.

Её силуэт обнимает меня сзади.

Луиза.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она тихо.

Ком застревает в горле так крепко, что больно.

Её лоб прижимается к моей спине, тёплое дыхание касается позвоночника. Руки повисли вдоль тела, слёзы жгут щёки, но ветер тут же их уносит. Душа моя выдает новые, без конца. Они катятся по лицу, по щетине.

С тех пор как увезли маму, Луиза не отходила от меня ни на шаг. Я вижу, как у неё на глазах ломается сердце — так же, как у меня. Это написано у неё на лице. Но я не могу найти в себе сил утешить её. Потому что, если я это сделаю, всё станет по-настоящему. А я и так тону, задыхаюсь. Не хочу утянуть Лу за собой.

Мой корабль идёт ко дну.

И это уже не остановить.

Она тяжело вздыхает, и её руки отпускают меня. Лу обходит и встаёт передо мной. Я заставляю себя поднять взгляд. Её подбородок дрожит, но она всё равно берёт моё лицо в ладони.

— Вернись в постель, Гарри.

Я бросаю взгляд на перекошенный забор. Проволока, которую я срезал и пытался натянуть обратно.

— Не могу, — выдыхаю наконец.

Она говорит о той самой пустой кровати, в которой я сплю один, пока она лежит на диване.

Нет уж. Не хочу. Не сейчас.

— Тебе лучше уйти. У тебя утром смена.

Её брови сдвигаются, губы сжимаются в тонкую линию.

— Я не уйду, слышишь? Ни сейчас, ни потом. И уж точно не ради завтраков в закусочной.

Её голос твёрдый, как у человека, который пробился к чему-то сквозь боль и не собирается сдаваться.

— Как хочешь. Мне надо закончить.

— Тогда я помогу. — Она смотрит на покосившийся забор.

На ней моя старая рабочая рубашка вместо ночной сорочки, голые ноги покрыты мурашками, волосы растрёпаны и спадают на плечи.

— Вернись в дом, Луиза.

Она поднимает плоскогубцы и зажимает ими верхнюю проволоку чуть дальше закреплённого участка. Дёргает под углом, и та возвращается на место.

— Луиза...

— Я не уйду. Если тебе нужно чинить этот забор, значит, мы будем его чинить.

Её тело сотрясает дрожь, но она упрямо держится, подбородок поднят.

— Да чтоб тебя, женщина. Вернись в дом. Я не прошу.

— А я тоже не прошу, — огрызается она, делая шаг ко мне.

И вот мы стоим, как два упрямца, в поле посреди ночи, за несколько часов до рассвета. Самый нелепый спор в мире. А передо мной — единственная женщина, которая когда-либо держала моё сердце в своих руках. И сейчас она стоит рядом, борется за меня, в мой самый тёмный, самый разрушительный момент.

И я не могу любить её сильнее, чем сейчас.

— Как скажешь, капитан, — произношу я, забираю плоскогубцы из её руки и прижимаю к себе.

Инструмент падает на землю, когда она