Школа. Никому не говори. Том 4 - Руфия Липа

«Осталось самое неприятное, хоть и не трудное: отвечать на бесцеремонные вопросы всем любопытным ротозеям насчёт этой свары, пока Сэро в школе нет», – вздохнув, подумал Имир, закрыв дверь в кабинет труда и оказавшись в пустом полутёмном сыром коридоре восточного крыла. Парень прикрыл глаза, понимая, что после двух дней ухода за младшими, бессонной ночи да решения семейных проблем смертельно устал.

После окончания учебного дня Ибрагимов пошёл к ближайшей телефонной будке, набрал Москву и попросил старшего брата Арона найти антикварную коллекцию дагестанских ножей ручной работы, пару килограммов кускового бельгийского шоколада и отправить всё это посылкой на имя Валерия Леонидовича.

***

– Что-то Лена к нам давно не приходила! – тревожилась Александра Григорьевна, укутавшись потеплее в пушистую тёмно-серую шаль.

Девочка прекратила мести двор от застоявшегося зимнего сора, выровнялась и внимательно посмотрела на хозяйку.

– С Нового года нет и нет.

– Недавно ты же видела её, мам! Забыла, как просила сестру приютить приезжую с двумя детьми, работавшую у брата? Ту, что ни кола ни двора!

– Да там как-то некрасиво получилось, – замялась товарный кассир.

– То есть? – насторожилась Люба.

Женщина присела на высокую деревянную скамью под сенью грецкого ореха, что покрывал двор тенью даже в холодное время года, и, стыдясь быть откровенной, всё же поделилась:

– Да тётка ещё той лярвой оказалась! У Шурика кассу спёрла и часть товара, у Лены прожила с месяц, а заплатить не заплатила. Ни коммуналку, ни аренду. Там сумма-то была копеечная, грех не заплатить! Из шкафов покойной матери вещи да обрезы ткани покрала, хламу всякого по дому оставила! По станице молвят, что она много у кого вещей набрала да денег назанимала. Сбежала, в общем, непонятно куда, ищи теперь её, свищи…

Школьница, впечатлённая, охнула:

– Какая пакость! Как ужасно вышло, мама! Ты же сама «бедняжку» всем знакомым рекомендовала, просила, заступалась! Перед людьми неудобно!

– Ой, не то слово! – виновато промямлила Григорьевна, несмело взглянув на дочь. – Сходишь к Лене? Спросишь, чего к нам не ходит?

– Хорошо, схожу, – согласилась подросток. – Домету только двор. Надо бы извиниться за опус перед знакомыми, мам. Тётка-то сбежала, а подставилась ты!

Александра Григорьевна отвернулась, ничего не ответив.

К началу апреля стало неплохо пригревать. Люди из демисезонных курток да пальто переоделись в плащи и ветровки. Люба, шагая к сестре, щурясь от солнца, примечала на деревьях взбухшие почки, а на земле – клочки ярко-зелёной сочной молодой травы.

Двоюродная сестра жила на другом краю станицы, в районе автовокзала, и топать к ней надо было с добрый час. Та улица, где стоял дом Елены, была донельзя непроходимой: с глубокими колеями и огромными лужами со стоялой грязью, по плотности похожей на густую манную кашу. Когда-то эти места сильно затапливало, и жители за свои деньги вдоль дороги вырыли канал метров пять в глубину и ширину. Канал в любое время года был наполнен вонючей зелёной жижей, покрытой сверху пупырчатой склизлой гадостью, в которой радостно плодились тучи комаров, росли камыши да квакали лягухи. Тротуара не было. На весь квартал сообразили для себя мосты через канал только пара хозяев. Любе приходилось, проваливаясь в дорожные колеи, застревая в густом месиве луж, пачкаться по колено в грязи и её брызгах, портить обувь, добираться до ближайшего мостка, чтобы, перейдя, ещё больше извазюкаться в останках гнилой травы, не убранной родственницей-сиротой прошлой осенью по-над забором собственного дома.

– Чайник поставлю, – сказала сестра, пока девочка старалась отмыть полусапожки, да скрылась за дверью пристройки.

Люба огляделась: «Сразу видно, что наши семьи – родственные». В жилье Лены, как и на Солнечном № 27, не было ни ванны, ни кухни, ни туалета. Отхожее место стояло на отдалении, посередине огромного огорода, а кухня (точнее, стол для готовки и газовая плита) – в отдельной неотапливаемой пристройке. В ней же располагалась мрачная сырая каморка с краном, торчавшим из стены, да табуретом для тазика (здесь Лена мылась, предварительно грея холодное помещение по несколько часов теплом зажженных конфорок газовой печи).

Люба бы могла считать, что лет тридцать назад так было принято обустраивать на Кубани жильё, если бы не видела у других (у Чумака, например) грамотно оформленные зоны готовки и гигиены.

«Мама и дядя Толя, папа Лены, судя по обустройке хат, думали одной головой на двоих. Не зря же родные братец с сестрицей», – подвела итог тихоня и прошла вслед за родственницей, нёсшей закипевший чайник из пристройки в дом.

– Спёрла всё, что могла! – возмущалась сестра, делясь историей проживания «бедняжки с двумя детьми». – Представляешь, в мамином комоде и шкафу замки отвёрткой взломала и стащила всё ценное! Соболью шубку, кашемировые свитера, золото, костюмы из ангорской шерсти! Комнаты загадила до невозможности! Пол местами взбух, мочой воняет! Вот что это за пятно? Будто жопу вместо туалетной бумаги стеной вытерли!

Поспелова поморщилась.

– Лена, мне жаль. Думаю, мама не хотела…

Та, повернувшись, странно посмотрела на школьницу:

– Хочешь, скажу честно, как есть? Я задолбалась отбиваться от благотворительных идей тётушки! Вот стукнет ей моча в голову, что человек жизнью обиженный, что спасать надо, – и всё, баста! Не объяснишь, не пробьёшь! Я не хотела селить эту прошмандовку. А знаешь, почему? – Родственница гневно подбоченилась. – Потому что Григорьевна верит прохиндеям-шарлатанам, а потом ходит прячет глаза, что повелась на враньё! Комнаты разгребать после свиньи приходится мне, а не тёте Шуре! Видеть её не хочу!

– Я как раз по этому поводу и пришла, – вставила десятиклассница.

– Не пришла, а пинком отправили!

– Не преувеличивай. Мама просто попросила. Она переживает. Хочет тебя увидеть.

– Что ей надо?.. Огород засадить лишних рук не хватает?

Люба неопределённо пожала плечами, ничего не ответив.

– Ладно, зайду на неделе. Так и передай. Пей чай, ешь бутерброды. Зря я что ли колбасу резала?

«Что ей надо?» – повторила Поспелова, возвращаясь поздним вечером через тёмную станицу.

Сколько помнила Люба, сестра, приходя на Солнечный, затаривалась нехилыми баулами, а в карманах её непременно шелестело. Тихоню такое потребительство злило, и она не понимала, зачем мама привечает сиротку-переростка, хамившую направо да налево. А теперь перед подростком нежданно всплыли картины раннего детства, где родственница (до смерти родной матери) такой фамильярной не была. Иногда сестра забирала Любу из школы, игралась с ней, провожала домой, баловала сладостями и подарками. Поспеловой резко дошло, что грубость Лены имеет основания.

«Если мама так печётся о родной племяннице, то почему не настояла на дальнейшем обучении?.. Почему не гонит