Школа. Никому не говори. Том 4 - Руфия Липа

Клубок показался в израненной душе с неделю назад, когда мать и дочь пошли в гости.

– Дочура, зови давай!

– Тётя Поля! – закричала старшеклассница, чтобы их услышали и вышли встретить, хоть и категорически не любила горланить. «Не могли звонок в калитке сделать, блин!»

– Ой, кошмар! Фу ты Господи! – поморщилась товарный кассир. – Какой у тебя грубый голос! Батюшки мои! Разве может быть у девочки такой басище?!

Люба смутилась, покраснела, чувствуя себя под неприязненным косым взглядом матери убогой пародией на человека, и позвала тётку ещё раз.

– Боже-боже! – опять запричитала Григорьевна. – Позор какой! Перед людьми стыдно! Ни грамма нежности в тебе нет! Как мужичка на пастбище горло дерёшь!

Растерявшись от «комплиментов», униженная девочка стыдливо отвернулась. Высокая калитка грохнула, засов отперли, и в щель выглянула Полина, троюродная сестра Шуры.

Старшая Поспелова приволокла к родственнице припасённый рулон хлопковой ткани, чтобы та пошила ей несколько комплектов постельного белья. Женщины, пока школьница разворачивала полотно, обильно судачили. Обе давно друг друга не видели, но любовью взаимной не страдали. Сколько Люба помнила, и мать, и Полина неявно соперничали и при встрече стремились одержать победу друг над другом в любой неважной фигне. Каждая сестра желала поумничать, показать другой, что больше осведомлена в тайнах городка, что чаще вхожа в чужие дома по знакомствам, что обеспечена лучшими связями, нежели кто-либо вообще может мечтать.

– Какая у тебя Люба тощая, посмотри-ка! – отвлеклась от сплетен тётя Поля и пихнула сестру локтем в бок. – Костлявая, как Кощей! Будто из концлагеря сбежала! Что, Шура, на хлебе и воде дочь держишь?

– Глупости не пори! – огрызнулась мама. – Она просто худая! Для её возраста самое то!

– Да уж, вижу, – скривилась тётка. – Ты-то в её годы была кровь с молоком, пышная что спереди, что сзади… Все парни заглядывались!

– Да, было дело! – гордо подбоченилась старшая Поспелова. – Женихов много увивалось! Толпами по-над забором стояли! Жаль, на Любу никто не смотрит. Букетик бы кто подбросил!

Десятиклассница растерялась, не в силах пошевелиться. Показная жалость матери ранила больнее, чем попрёки и оскорбления. Стареющие родственницы в упор не заметили, как вытянулось лицо подростка, и продолжили рассусоливать.

– Так откорми девчонку, чтобы парни заинтересовались! – засмеялась Полина и принялась разглядывать школьницу: – Люба, а ну-ка, убери ткань! Встань ровно! Вот! Смотри, Шура! Коленки острые, торчат: за такие мальчику и взяться страшно. Белая она у тебя, как стена, хоть бы румянец где на щеках проступил… И ноги кривые, что ли!

– Есть немного! – пригляделась Григорьевна.

– Юбку подлиньше купи, чтоб спрятать! – тётя Поля продолжала бесцеремонно сверлить племянницу взглядом. – Губы ещё бесформенные, чересчур толстые!

– Губошлёпа. Вся в отца, – вздохнула товарный кассир. – Ничего! Что есть – то есть. Можно и такую выдать как-нибудь замуж!

– Откорми хотя бы! – фыркнула надменно хозяйка. – Вдруг кому и приглянётся. Не красавица, конечно, да и недостаток этот… Голову ты, Люба, всё же на боку держишь!

– Да устала я ругаться! – виновато оправдывалась Шура. – Хоть в лоб, хоть по лбу – всё едино! Не слышит, настырная!

– Тётя Поля! – резко перебила женщин школьница. – Где туалет?!

– Вон туда иди! – махнула рукой тётка. – Потом направо…

Девочка бросила на пол ткань и, едва сдерживаясь, вылетела вон из помещения.

– Обиделась что ли? – донеслось ей в спину удивление родни. – Так кто ж на правду обижается? Дурной ребёнок! Ей дело советуют, а она…

Едва дверь в туалет закрылась, старшеклассница, огорчённо взглянув в зеркало, беззвучно разрыдалась. Всхлипы душили, рот разевался в немом крике, слёзы градом стучали по краю фаянсовой раковины. Успокоившись, тихоня долго, не моргая, пялилась на отражение, а затем столько же руками трогала своё лицо, раздвигала пальцами веки, поднимала брови, тянула за щёки, поджимала губы, стараясь превратить их в тоненькую ниточку.

Вышла из туалета Люба совершенно спокойная, не сказав ни слова ни матери, ни родственнице, которые, к счастью, сделали вид, будто и не заметили её отсутствия. Предъявить Александре, что её комментарии насчёт внешности уже давно больно ранят, девочка не захотела, решив оставить всё, как есть. Но всё оставаться, как раньше, совсем не хотело, и клубок продолжал расти.

Всю неделю после похода к тётке товарного кассира тянуло на словоблудие. Видимо, разбередились старые раны, и женщина, желая выговориться, находила дочку во всяком уголке № 27, подсаживалась и под любым предлогом начинала монолог. Люба, скрепя сердце, молчала, а мама, не замечая, как всегда, настроений родной кровинки, вдохновенно, захлёбываясь от воспоминаний, рассказывала. Как в начале карьеры высокопоставленные начальники забрасывали Шуру вниманием и дорогими подарками, как один влюблённый чиновник пришёл к Василию и потребовал отдать ему красивую жену, как все соседи в маминой юности наперебой мечтали о хорошенькой невестке для своих сыновей, а соперницы пытались безуспешно пакостить. Десятиклассница в мыслях сопоставляла свою юность и мамину, ощущая, как желчная горечь ядовито разъедает последние остатки того сознания, что ещё позволяло тихоне быть нежным, верящим в прекрасное далёко существом, чистым от злобы.

Спустя неделю восторженно-умопомрачительных изливаний Александры об ушедшем безвозвратно счастливом прошлом с горой поклонников, цветов и дорогих подарков Любу всё же прорвало. Тихоня как раз убиралась в зале: стирала пыль с подоконников, пока мать, подперев постаревшее лицо рукой, сидя на диване, вовсю разглагольствовала:

– … и он прикатил на велосипеде с огромной охапкой пионов! Представляешь?!.. Всю клумбу Костомаровых ободрал ради меня (Костомариха старая тогда та-а-а-ак ругалась!). Мы поехали к опушке леса, спрятались под деревьями и долго-долго целовались! Ах! – Товарный кассир мечтательно прикрыла глаза и от удовольствия причмокнула губами.

– Мама! – грубо оборвала девушка развоспоминавшуюся женщину, закатившую блаженные очи. – А на кой ляд ты мне постоянно всю эту херню в уши льёшь?!

Родительница огорошилась, не успев отойти от сладких грёз о прошлом.

– Как зачем?!.. Делюсь просто с тобой… С кем мне ещё делиться?

Школьница бросила тряпку в таз.

– И нафиг мне оно надо – слушать твои похождения, а?

– Ты же моя дочь! Ближе у меня никого нет. Вот и рассказываю. Если неприятно, так бы и сказала!

– Неприятно. Теперь говорю. – Люба отжала тряпку, повесила на край таза и взялась за веник.

Старшая Поспелова обиделась, что единственный на протяжении пятнадцати лет слушатель вдруг отказался выполнять обозначенную ему роль.

– Ну, знаешь ли, не мои трудности, что ты завидуешь! Не моя вина, что к тебе, дочь, никто не ходит и не заглядывается! Что я под окнами толпу твоих поклонников не вижу… Нечего кривиться! Посмотри-ка, в