Не та невеста для проклятого князя - Алекс Скай

Я резко повернулась к нему.

— Дарен.

Он не посмотрел на меня.

Его взгляд был на Лиаре.

Печать на руке уже темнела, линии поднимались выше, к запястью, к рукаву. Люди отступали. Мерден не отступил. Он смотрел. Ждал. Почти не дышал от удовольствия.

Нет.

Я вышла из своего места рядом с Дареном и встала перед ним.

Не слишком близко. Не так, чтобы загородить полностью — смешно было бы пытаться загородить Дарена Вейра собой. Но достаточно, чтобы он увидел меня раньше Лиара.

— Посмотрите на меня, — сказала я.

— Лиана, отойдите.

— Нет.

— Сейчас не время.

— Именно сейчас время.

Синий огонь факелов дрогнул. Печать на его руке пульсировала. Я чувствовала её не кожей даже — серебряной ветвью на запястье, которая отвечала мягким теплом, удерживая границу.

— Они хотят этого, — сказала я тише. — Чтобы вы сорвались. Чтобы все увидели проклятого князя, который угрожает лорду Лиар за слова против своей выбранной невесты.

— Он лжёт.

— Да.

— Он обвиняет вас.

— Да.

— Он привёл её сюда как оружие.

— Поэтому не становитесь тем ударом, ради которого это оружие принесли.

Дарен смотрел на меня.

В его глазах было столько гнева, что любая разумная часть меня уже должна была отступить. Но за гневом было другое. Страх. Тот самый, который он ненавидел в себе сильнее проклятия.

Страх потерять контроль ради меня.

— Пожалуйста, — сказала я.

Это слово сработало хуже любого приказа.

Он закрыл глаза на мгновение.

Печать дрогнула.

Факелы снова стали обычными.

Не полностью. Но достаточно.

Мерден медленно выдохнул.

Лиар чуть сузил глаза.

Не получилось.

Пока.

Дарен открыл глаза.

— Говорите, Лиана Морр.

Только два слова.

Но зал услышал: он отдаёт сцену мне.

Не потому, что не может действовать.

Потому что выбирает.

Я повернулась к Виоле.

Она смотрела на нас странно.

Не с ненавистью.

С растерянностью.

Будто ей обещали другую картину: проклятый князь сорвётся, самозванка испугается, Совет закричит, а она будет стоять в центре как настоящая невеста, которую спасают от чужой дерзости. А вместо этого Дарен сдержался из-за меня. Не ради власти. Не ради Совета.

Ради моего слова.

Виола это увидела.

И ей стало страшнее.

— Виола, — сказала я.

Она вскинула подбородок.

— Не смей говорить со мной так, будто мы равны.

Вот теперь в зале снова зашептались.

Я не обиделась.

Точнее, обиделась та часть меня, которая помнила чужую шкатулку, чужие письма, чужие шпильки в волосах Виолы. Но я удержала её. Потому что прежняя Виола могла сказать такое от высокомерия.

Эта сказала, чтобы вернуть себе знакомую роль.

Если она госпожа, я тень.

Если я тень, всё понятно.

А если мы обе женщины, которых подвели к чужой пропасти, тогда ей придётся признать слишком многое.

— Мы не равны, — сказала я спокойно. — Вы родились леди Эйрдан. Я была вашей компаньонкой. Вы привыкли приказывать, я привыкла молчать. Вы были предназначены князю по договору, меня посадили в карету вместо вас. Всё это правда.

Она растерялась.

Видимо, ожидала, что я начну спорить.

— Но ещё правда, — продолжила я, — что вас не было в той карете не потому, что я решила стать вами. И вы сейчас стоите здесь не потому, что свободны.

Лиар сказал:

— Довольно.

— Нет, — произнесла Астара Норрен. — Пусть говорит.

Виола медленно перевела взгляд на неё.

Астара смотрела не жестоко. Строго. Как на человека, у которого ещё есть шанс сказать правду до того, как за него снова всё решат.

— Леди Виола, — сказала я, — кто был с вами в Сером Доле?

Она побледнела.

— Я не была…

— Не торопитесь. Если вы скажете неправду в зале Совета после того, как Вейрхольм признал меня памятью, я не знаю, кто ответит первым: печать Дарена или мой знак. И, честно говоря, проверять не хочется.

Это было почти блефом.

Почти.

Серебряная ветвь на моём запястье вдруг вспыхнула.

Вейрхольм явно любил драму больше, чем прилично для древней крепости.

Виола увидела свет.

Лиар тоже.

— Магические угрозы свидетельнице? — резко сказал он.

— Я сказала, что не хочу проверять. Это, если подумать, довольно мирная позиция.

Ровен у двери тихо кашлянул.

Дарен молчал.

Виола смотрела на мою руку.

Потом на Дарена.

Потом на Эдвара.

Её брат сделал шаг.

— Виола. Кто держал тебя?

— Никто.

Слово вышло слишком быстро.

Серебряная ветвь на моём запястье остыла.

Печать Дарена не вспыхнула.

Интересно.

Значит, это была не ложь? Или не вся ложь?

Я посмотрела на неё внимательнее.

— Никто не держал, потому что вы сами остались?

Она вздрогнула.

Лиар резко повернулся ко мне.

— Вы извращаете слова леди.

— Нет. Я ищу место, где она ещё может говорить сама.

Виола сглотнула.

Эдвар тихо произнёс:

— Виола, посмотри на меня.

Она посмотрела.

И лицо её на секунду сломалось.

Совсем немного. Но достаточно.

— Я не могла вернуться, — сказала она.

Лиар сжал губы.

Мерден у бокового стола сделал едва заметное движение, но Дарен сразу посмотрел на него. Мерден застыл.

— Почему? — спросил Эдвар.

Виола медленно обвела зал взглядом.

В её глазах снова появился страх. Уже не только перед Лиаром. Перед всеми. Перед последствиями каждого слова.

— Потому что если бы я вернулась, договор был бы сорван, — сказала она. — Отец сказал, что дом Эйрдан не переживёт позора. Потом лорд Лиар сказал, что север всё равно примет замену, если кольцо дойдёт. Мне велели ждать.

— Кто велел? — спросила Астара.

Виола закрыла рот.

Лиар вмешался:

— Леди устала. Её слова сейчас можно истолковать неверно.

— Она только что сказала достаточно, — произнёс Торн.

— Она сказала, что боялась позора своего дома, — быстро ответил Лиар. — Молодые девушки иногда поддаются панике. Родные пытаются их защитить. Компаньонка воспользовалась случаем и заняла место. Всё остальное — домыслы.

Виола резко повернулась к нему.

И вот в этом движении было столько ненависти, что я окончательно поняла: она не на их стороне.

Но она всё ещё в их руках.

— Виола, — сказала я мягче. — Вас привезли сюда, чтобы вы обвинили меня. Что вам обещали за это?

— Мне ничего не обещали.

— Тогда чем угрожали?

Лорд Лиар шагнул к ней.

Дарен сказал:

— Ещё шаг — и вы покинете зал.

Лиар остановился.

Не из уважения.

Из расчёта.

Виола смотрела на меня.

И в её глазах вдруг вспыхнуло что-то старое. Не гордость. Не прежняя жестокость. Обида. Почти детская.

— Ты всегда смотрела так, будто всё понимаешь, — сказала она. — Молчала, но понимала. Я ненавидела это.

Я не ожидала.

Честно.

Из всех возможных обвинений это оказалось самым живым.

— Я не всё понимала.

— Понимала достаточно, чтобы жалеть меня.

— Нет.

— Врёшь.

— Я завидовала вам.

Она замерла.