Огненные сердца. Все, что осталось от нас - Кира Сорока

форумов я узнал, что у Тани обнаружили целый алтарь с фотками и личными вещами Бена. Расческа, футболка, в которой он играл в футбол, носки и даже нижнее белье. Она за ним следила. Она им болела, грезила о нем. При этом они никогда не были вместе.

Борисову хотели положить на принудительное лечение, но они с матерью вернулись в Россию. Татьяна явно нездорова. Но в этой истории я увидел себя. Я тоже болею Алиной. Правда, не смог бы причинить ей вред, как это сделала Таня своему Бену.

Этим я себя и утешаю.

С тестом заканчиваю перед самым звонком. Алина пробегает глазами по моим ответам.

– Что скажешь?

– Все отлично. – Она забирает мой листок и, покачивая бедрами, идет сдавать наши работы учителю.

Она заигрывает со мной. Ее походка изменилась, взгляды стали томными и проникновенными.

Что ты делаешь, мышка? Я же тебя сейчас съем!

Возле доски ее ловит Таня, придержав за локоть. Я пока не вмешиваюсь. Алина взяла с меня слово, что с Таней она поговорит сама. А вот насчет всех остальных я таких обещаний не давал. Поэтому от взглядов Халидова, пожирающих ножки моей девочки, меня незамедлительно накрывает.

Встаю со стула, вешаю на плечо оба рюкзака.

– Эй, Руслан!

Хоккеист оборачивается ко мне.

– Надеюсь, ты не дурак и понимаешь, что эта девочка моя.

– И давно? – бросает он с вызовом. Его ноздри недовольно вздрагивают.

– Давно. Не смотри на нее так, как смотришь. Не трогай ее. А разговаривать можешь только на нейтральные темы. Никаких подкатов. И мысли свои контролируй. Ты слишком громко думаешь, мать твою!

Стоящий рядом Носов ощетинивается:

– Рус, у тебя проблемы?

Я ценю то, что они дружат. По-настоящему дружат. Как мы с Даном, к примеру. Но если Эдик впряжется за Руслана, значит, тоже огребет. На этих двоих компромата у меня нет, поэтому придется действовать через грубую силу.

– Проблем нет, – отвечает Халидов другу. – Идем на следующий урок. – Вновь посмотрев на меня, он небрежно роняет: – Я тебя услышал.

Я киваю. Хорошо, если так.

Алина заканчивает разговаривать с Таней, и я, перехватив свою мышку, беру ее за руку и вывожу из класса. Сейчас у нас вроде география, но я веду ее в левое крыло, где народу поменьше. Сажаю на подоконник, встаю между стройных ножек и, обняв за талию, впечатываюсь в губы. Рюкзаки жутко мешают, поэтому летят на пол.

– Егор… – смущенно шепчет Алина, пытаясь меня оттолкнуть. Но она даже ноги вместе свести не может. И сдвинуть меня тоже невозможно. – Нас же кто-нибудь увидит!

– Кто?

– Учителя, директор.

– Учителя здесь редко ходят. Кабинеты на ремонте. А директор у нас алкаш со стажем. Его утро начинается с бутылки, ему вообще по фигу на все.

– Серьезно? – хмурится Алина. – А почему он тогда занимает эту должность?

– Связи у него есть, вот и сидит на пригретом месте… Давай не об этом, а? Просто помолчи! – строго рычу на нее и затыкаю рот поцелуем.

Я так каждую перемену намерен делать – зажимать по углам свою девушку и упиваться близостью с ней. Словно меня не кормили сладким долгие годы, а теперь желанное лакомство перед самым носом. Достаточно лишь руку протянуть.

Алина в очередной раз уворачивается и строго смотрит на меня.

– Разве ты не хочешь узнать, о чем мы говорили с Таней?

Я вздыхаю.

– Хорошо. О чем?

– Я не сказала ей, что знаю про случай в Англии. Не смогла. Просто сообщила, что мы с тобой встречаемся, и заранее извинилась, что не смогу уделять внимание нашей дружбе.

– Понятно. Моя мышка – миротворец. Ну пусть будет так.

И мы целуемся снова. До самого звонка. А на географии под монотонный монолог училки я бесцеремонно лапаю Алину под партой. Одергивать меня бесполезно, и моя мышка просто смиряется с моей нетерпеливостью.

Мы друг друга любим, да. И тянемся друг к другу, словно два магнита.

Никогда и ни от кого меня так не накрывало.

– Ты ведь можешь сегодня после уроков ненадолго ко мне заглянуть? – спрашиваю я на очередной перемене, когда градус между нами поднимается до предела.

Мои руки на ее бедрах. Большие пальцы вырисовывают хаотичные линии, ныряя под юбку.

– Вместе сделаем уроки. Закажем что-нибудь поесть, – уговариваю я, покрывая торопливыми поцелуями ее скулы.

– Не могу, – качает головой Алина. – У меня сегодня фотосессия.

Мой голос непроизвольно просаживается, а сердце пропускает удар.

– Какая?

– Не в купальнике, слава богу!.. – смеется Алина.

Но я уверен, что она уловила волну моего напряжения. Все эти съемки – самая больная для меня тема. Хочется сказать Алине прямо и жестко: завязывай с этим. Но тогда мы вновь можем разругаться. А я наконец-то начал соображать, что не все нужно говорить в лоб и не всегда нужно только требовать.

– Во сколько?

– Да сразу после уроков.

– Я тебя отвезу и дождусь. – Я чмокаю ее в кончик носа.

А заодно и процесс проконтролирую, черт возьми.

30

Алина

– Тебе нравится работа модели?

Егор говорит как-то осторожно, даже неуверенно, что совсем на него не похоже.

– Я пока не поняла. Мой агент Роберт сказал, что мной заинтересовалась какая-то французская косметическая фирма. Моим лицом заинтересовалась, – усмехаюсь я. – Представляешь?

Егор отрывается от дороги и переводит взгляд на меня. Он ничего не говорит, но я читаю в его глазах, что он не находит в этом ничего удивительного. Гроз смотрит на меня так, словно ничего красивее в жизни не видел. Я даже козырек опускаю и открываю зеркало, чтобы посмотреть на себя.

Не то чтобы я редко на себя смотрю… И сейчас не вижу в отражении ничего нового. Карие глаза, самые обычные губы. Правда, я сильно похудела, и скулы заострились, стали выразительнее. Лицо перестало быть детским, да и взгляд изменился. Сейчас мои глаза светятся.

Ладонь Егора ложится на мое колено.

– Ты прекрасна, Алина. Мышкой я называл тебя из вредности.

– Ну или из-за моих сереньких волос, – я накручиваю локон на палец. – И ты все еще зовешь меня мышкой.

– Тебе не нравится? Давай придумаю что-нибудь другое. Правда, я не очень люблю всех этих «заек» и «малышек».

Скажи мне кто-нибудь пару месяцев назад, что мы с Егором будем выбирать для меня уменьшительно-ласкательное прозвище, я бы саркастично рассмеялась. Егор совсем не похож на парня, который будет заморачиваться над тем, как меня называть.

– Мне нравится «мышка» в твоем исполнении, – облегчаю ему задачу. – И «кареглазка» тоже звучит неплохо.

Он улыбается уголком губ. И мне тут же хочется