Собственность Верховного бестиара - Марина Эльденберт

кулак Богдана врезается в лицо Павла. Точно в переносицу. Брызгает кровь, и бестиар начинает заваливаться, но его подхватывают подоспевшие сопровождающие. Шум на миг затихает, а после всплеском взрывается вновь. Сотнями голосов аристократической толпы.

Павел хватается за нос, еле стоит на ногах, но при этом умудряется процедить:

– Богдан Велимирский, я вызываю вас на дуэль!

У меня дергается сердце, но Богдан смотрит на него сверху вниз и отвечает:

– Я не дерусь с пьяными свиньями. Особенно с теми, кто давно растратил последние остатки самоуважения. Называя женщину такими словами, ты оскорбляешь не ее, а себя. – Он неожиданно переводит взгляд на Михаила и произносит: – Советую присмотреться к тем, кого вы держите в ближайшем окружении, дядя.

Это звучит так, словно Верховный он. Клянусь, в глазах всех собравшихся я вижу ту же самую мысль, и она настолько яркая, насколько ярким было проявление его собственной силы. Богдан же, кажется, ничего этого не замечает, он разворачивается и идет ко мне. Перед ним расступаются все, разве что не кланяются, но достаточно уже и этого живого коридора. Михаил багровеет, чуть ли не равняется лицом по цвету с кровью, которая все еще хлещет между пальцев его главного сопровождающего.

А Богдан, как ни в чем не бывало, подает мне руку:

– Пойдем, Алина.

Последнее, что я слышу и вижу, так это цедящего сквозь зубы Михаила:

– Уберите его отсюда! – это относится к Павлу, которого вытаскивают из зала через дальние двери. Голос Верховного все еще дрожит от ярости, но тем не менее он берет себя в руки. Я уже не вижу его, мы почти поднялись по лестнице, но из-за спины доносится: – Приношу свои извинения за этот прискорбный инцидент. Надеюсь, он не омрачит ваш вечер…

Остатки его речи поглощают захлопнувшиеся двери, и, только когда мы остаемся одни в почти пустынной (не считая гардианов и лакеев), я выдыхаю. Богдан все еще напряжен, но Бездна в его глазах уже гаснет, я же в этот момент понимаю, как сильно я его на самом деле люблю. Насколько сильно… Меня вдруг охватывают такая гордость и такая нежность, такие чувства, справиться с которыми очень сложно. Поэтому на глаза наворачиваются слезы, и Богдан мгновенно останавливается.

– Алина, ты плачешь? – Его взгляд снова темнеет, а голос становится резким. – Бездна, надо реально размазать его на дуэли…

Он разворачивается в сторону двери, но я успеваю его перехватить.

– Богдан, нет. Не надо! Я не поэтому…

Мы стоим в центре зала, со стен которого на нас смотрят с портретов Верховные разных эпох, а еще гардианы и слуги, но мне все равно. Я подаюсь к нему и шепчу то, что должна была сказать уже очень давно, очень-очень давно.

– Ты все сделал правильно. Драться с такими как он – значит, принять эти слова всерьез. Но их даже я не приняла, Богдан. Оскорбить можно только того, кто желает оскорбиться, а я… эти слезы, они просто от любви. Я люблю тебя.

Почему-то мне казалось, что эти слова между нами что-то нарушат. Или разрушат, но сейчас я понимаю, как я ошибалась. Любовь разрушать не может, потому что сквозь Бездну в глазах Богдана сейчас вспыхивает нечто не менее сильное. Этот свет, в котором тают темные крупицы, их остатки, на миг отражается в моем собственном сердце, а дальше, не говоря ни слова, он подхватывает меня на руки.

Богдан несет меня, как пушинку, через все эти бесчисленные переходы, анфилады, галереи, и, едва мы оказываемся совсем одни в его спальне, ставит на пол и впивается поцелуем в мои губы. Этот поцелуй жесткий и сильный, подчиняющий, и я замираю в объятиях бестиара. Едва дышу, отвечая, позволяя ему раскрывать мой рот, стягивать волосы в кулак, заставляя меня запрокинуть голову. Одновременно с этим Богдан разрывает поцелуй, и взгляд у него совершенно дикий. Не полный Бездны, полный чего-то еще, я и сама смутно понимаю, чего. Да это сейчас и не важно.

– Ты прекрасна, Алина, – хрипло произносит он. – В этом платье. Но весь вечер я мог думать только о том, насколько прекрасна ты без него.

Эти слова должны заставить покраснеть любую приличную девушку, но сейчас они проходятся по моему телу возбуждающей жаркой волной. Это чувствуется, он это точно чувствует, потому что глаза его просто вспыхивают желанием. Таким же яростным, как его неукротимая сила.

Богдан резко разворачивает меня спиной к себе и толкает к кровати. Я едва успеваю уцепиться за столбик под складками балдахина, слышу щелчки крючков и судорожно вздыхаю, когда его губы проходятся вдоль позвоночника.

– На кровать. На колени, – командует он, когда платье облаком оседает к моим ногам.

Я едва успеваю выполнить приказ, как чувствую горячие ладони на своих бедрах, и уже в следующий момент он входит в меня одним резким глубоким рывком. Наполняя собой до предела, срывая с губ протяжный стон от силы проникновения на всю длину. На миг замирает, кладет ладонь на мои руки, заставляя меня вытянуть их, нагнуться, прогнуться еще больше, еще больше раскрываясь, чтобы принять его еще глубже. А после выскальзывает почти полностью и снова в силой врывается в меня.

Снова и снова.

Снова и снова.

И еще раз. Еще. И еще.

С моих губ срываются бессвязные крики и стоны. В этот раз все так быстро, так жестко и остро, что я теряюсь в этих ощущениях, едва успевая дышать. От сильных, резких толчков внутри накатывает будоражащее, сумасшедшее наслаждение, но оно не раскрывается до тех пор, пока вторая его ладонь не касается меня между ног. Сжимая, поглаживая, теребя, и внутри меня полыхает костер, вспышка, сравнимая по своей силе разве что с магией Бездны. Я кричу так, что по телу проходит вторая волна дрожи, вслед за этим умопомрачительным, ярким, сводящим с ума пламенем, пульсирующем внизу живота, между ног, текущим, кажется, сквозь все мое существо по моим венам.

Он догоняет меня, когда я уже выгибаюсь в его руках от наполненности, растянутости, от его резкой мощи, и от сильной пульсации внутри меня накрывает снова. Я чуть ли не падаю на постель, к счастью, Богдан меня подхватывает. Прижимает к себе, и от перемены положения его разрядка отзывается в моем теле особенно остро.

Несколько минут спустя мы лежим на постели, и у меня перед глазами плавает потолок. Сияние рун, которые проявились у него на груди под рубашкой, придает этой картине еще большую нереальность.

– Иногда мне кажется, что все это сон, – тихо говорю я, поднимая голову, чтобы