Нефритовое бюро непризнанных чувств - Виктор Алеветдинов

— Как?

— Как будто ворота сказали что-то разумное.

— Они сказали точно.

Он не улыбнулся. Печать на груди Вэя вспыхнула так ярко, что свет проступил сквозь ткань; его лицо стало слишком спокойным.

— Следует выбрать это воспоминание. Оно имеет наибольший показатель значимости.

— Показатель?

Он моргнул.

— Я…

— Вэй.

В его глазах раздражение уходило не внутрь, а совсем, как вода из разбитого кувшина.

— Это логично. Мы должны использовать воспоминание с максимальной вероятностью открытия ворот.

— Не говорите «логично».

— Почему?

— Потому что сейчас это не вы.

Он попытался нахмуриться, но складка между бровями не собралась до конца.

— Я всё ещё я.

— Нет. Вы ещё здесь, но вас уже гладят изнутри.

Печать над воротами ждала, красные нити приближались, а Вэй Жэнь переставал злиться. Обычно рядом с Ли Сяо-Лань раздражение было частью карты: она нарушала порядок, высмеивала формулировки, угрожала тёщами, путала хаос с методом. Теперь карта стиралась.

Сяо-Лань стояла перед ним злая и испуганная, с ножом для конвертов в руке и красной лентой на запястье. Она сжимала его пальцы так крепко, что должно было быть больно. Вэй понимал давление, но уже не хотел сказать: «Вы сейчас сломаете мне руку, и это не входит в план».

Печать не гасила память. Он помнил чашку Су, танец обязательств, письмо у фонарей, её «я останусь» и угрозу поцеловать его в архиве. Всё оставалось на месте, только воспоминания становились ровными, без жара.

— Вэй, — сказала она. — Скажите, что вас бесит.

— Текущие обстоятельства угрожают нашему выходу из Фестиваля. Ворота требуют подтверждения. Су приближается. Печать на моей груди усиливается.

— Не обстоятельства. Я. Что во мне вас бесит?

Список был доступен: беспорядочность, рискованность, провокации, недостаточная правовая дисциплина, интуиция вместо доказательств, насмешка как оружие и щит. Раздражения не было.

— Ничего, — сказал он.

Сяо-Лань замерла, и только по её лицу Вэй понял, что ответ неправильный.

— Нет, — прошептала она.

Цикада вылетел из шпильки.

— Субъект Вэй Жэнь, срочная проверка: как вы относитесь к фразе «пунктуация не имеет значения»?

— В некоторых неформальных контекстах значение пунктуации может быть второстепенным.

Цикада закричал.

— Руководитель! Критическое повреждение!

Сяо-Лань отпустила его руку так резко, будто обожглась.

— Не бойтесь, — произнёс Вэй. — Потеря отдельных реакций может быть временной.

— Не бойтесь? — Она засмеялась один раз, совсем без радости. — Вы сейчас сказали мне «не бойтесь» голосом Су.

Это вызвало слабый отклик. Где-то глубоко, под гладкой поверхностью, что-то ударилось о стенку. Су. Нет. Вэй попытался ухватиться за это.

— Скажите, что штраф за почти-поцелуй незаконен.

— Он был оформлен действующей кабинкой Палаты.

— Скажите, что Цикада не имеет права на отпуск в сезон линьки.

— Вопрос статуса нематериального сотрудника требует дополнительного изучения.

— Скажите, что я невыносима.

Она была рядом, но словно за тонким стеклом — чистым, разумным, безопасным. На миг это показалось правильным, потом страшным; потом страх тоже начал сглаживаться.

— Вы сложный человек, — сказал он мягко. — Но не невыносимый.

Сяо-Лань побледнела так, как не бледнела даже перед Сватом.

— Верните его, — сказала она не ему. Может быть, воротам. Может быть, Небу. Может быть, себе. — Верните мне его.

Вэй понимал: она страдает. Разумнее сейчас пройти через ворота, выйти из Фестиваля, найти безопасное место, привлечь тетушку Ма и исследовать печать. Следовало успокоить её. Он поднял руку, чтобы положить ей на плечо, но Сяо-Лань отшатнулась.

— Не трогайте меня так.

— Как?

— Бережно, но без вас внутри.

Его рука повисла в воздухе. Печать над воротами написала: «Связь нестабильна. Требуется окончательное подтверждение общего воспоминания или честного основания».

Цикада метался между ними.

— Руководитель, делайте что-нибудь! Оскорбите его! Уроните на него ворота! Объявите, что запятые отменены по всей империи!

Сяо-Лань уже понимала: мелкие уколы не помогут. Перед ней стоял удобный Вэй, и это было страшнее смерти. Мёртвого можно оплакать. Удобный будет ходить рядом, говорить его голосом, помнить их путь, соглашаться с разумным и даже заботиться, но в нём не останется той живой неправильности, которая выбрала её хаос вместо наведённой гармонии.

Потеря началась не через три дня. Сейчас.

— Ворота требуют правду, — сказала она.

Вэй кивнул.

— Да.

— Тогда молчите.

— Это не…

— Молчите, Вэй. Пожалуйста.

Слово ударило по нему сильнее крика. Он замолчал.

Сяо-Лань встала прямо перед ним. Золотые ворота сияли рядом, красные нити Свата приближались, где-то на Фестивале гонг бил тревогу. Цикада завис в воздухе и не решался даже шевелить крыльями.

Сяо-Лань закрыла глаза. Внутри неё звенели цикады: «Не говори», «слишком поздно», «это ловушка», «он уйдёт», «он уже уходит», «если назовёшь — станет больнее». Она слушала собственную ложь и впервые не спорила с ней. Да, она боялась. Да, боль станет сильнее, если сказать правду. Да, Вэй мог уйти не ногами, а вежливостью, печатью, разумностью, чужой формой с его лицом. Именно поэтому молчать уже было хуже.

Она открыла глаза.

— Я не буду говорить, что люблю вас.

Вэй едва заметно моргнул. Печать на его груди вспыхнула, ворота притихли.

— Не потому, что это неправда, — продолжила Сяо-Лань. — А потому что если я скажу это сейчас, Сват, Фестиваль, Небо, налоговая мелочь — кто угодно попытается поставить на это печать. Я не дам им такого удовольствия.

Цикада всхлипнул.

— Формально не признание, эмоционально катастрофа.

— Молчи.

Вэй смотрел слишком спокойно, но где-то под этой гладкостью что-то дрогнуло. Сяо-Лань сделала шаг ближе.

— Я скажу другое. Я боюсь потерять именно вас. Не идеального жениха, не удобного мужчину, который приносит чай и соглашается с Цикадой, не мягкую версию, которая пишет стихи без приложений. Вас.

Она ткнула пальцем ему в грудь — не в печать, рядом.

— Того, кто бесит меня до желания кидаться мебелью. Кто поправляет запятые в разгар катастрофы. Кто стоит рядом у реки и не лезет в мою боль красивыми руками. Кто пишет завещание чувств с должностной шапкой. Кто почти стал журавлём, назвав меня радостью своего дома.

Вэй вдохнул неровно. Очень тихо, но неровно. Сяо-Лань ухватилась за этот звук как за край обрыва.

— Я боюсь потерять ваше раздражение, вашу честность, ваше невыносимое «формулировка неточная». Мне страшно, что завтра вы посмотрите на меня и решите: разумнее не спорить, разумнее отпустить, разумнее стать спокойным. И