Нефритовое бюро непризнанных чувств - Виктор Алеветдинов

Голос сорвался. Она ненавидела это и всё равно продолжила.

— Поэтому вот моё общее воспоминание, ворота. Не первое, не красивое, не поддельное. Я помню, как он злился на неправильную запятую и возвращался из удобного согласия. Помню, как выбрал мой сбитый шаг вместо идеального танца. Помню, как сказал, что хочет, чтобы я осталась, но оставил выбор мне. И я выбираю остаться. Не потому, что лента. Не потому, что Книга. Не потому, что кто-то заранее написал нам счастливую встречу. Потому что этот невозможный человек ещё здесь, и я не отдам его вежливости.

Печать над воротами вспыхнула белым. На мгновение всё остановилось: красные нити застыли в воздухе, фонари перестали качаться, даже Фестиваль будто задержал дыхание, ожидая, оформят это как признание или как нарушение порядка.

Вэй смотрел на неё. В его глазах ещё лежала гладкая плёнка печати. Потом по ней прошла маленькая живая трещина.

— Формулировка… — начал он.

Сяо-Лань почти заплакала.

— Да?

Он с трудом поднял руку и коснулся её пальцев.

— Формулировка «место, где вы были» неточная.

Цикада взвыл от счастья. Сяо-Лань рассмеялась, и смех вышел сломанным.

— Невыносимый.

— Да, — сказал Вэй.

Золотые ворота раскрылись не торжественно, а с облегчением. На арке проступила надпись: «Общее воспоминание принято. Основание выхода: выбор остаться при сохранении права спорить. Связь признана подлинной в спорном объёме».

— В спорном объёме? — переспросила Сяо-Лань.

Вэй слабо произнёс:

— Приемлемо.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас.

Створки открыли ночной Юйлань за пределами Фестиваля: мокрые крыши, тёмную реку, дальний звон обычных лавок, где чувства хотя бы не продавали с сертификатом происхождения.

— Идём, — сказала Сяо-Лань.

Они шагнули через порог вместе. Золотой свет обжёг воздух вокруг, красная лента временной помолвки на запястьях стала горячей, потом мягкой. Печать Свата на груди Вэя взвизгнула беззвучно, словно ей не понравилось, что их выпустили не через удобство, а через честный страх.

Они оказались на мокрой мостовой за пределами Фестиваля. Ворота закрылись за спиной с ударом, похожим на точку в конце плохого договора. Сяо-Лань всё ещё держала Вэя за руку.

— Получилось.

Он не ответил.

Вэй стоял рядом очень бледный. Глаза были открыты, но взгляд больше не держался за неё. Печать светилась сквозь халат: два штриха красные, третий едва проступивший, но уже живой.

— Вэй?

Он попытался что-то сказать. Губы дрогнули.

— Я… не хочу… разумно…

И упал.

Сяо-Лань едва успела подхватить его. Вэй оказался тяжелее, чем казался в своих правильных рукавах и упрямой осанке; они вместе опустились на мостовую, а Цикада закричал, метаясь над ними.

— Субъект Вэй! Стажёр! Не смейте завершать главу в бессознательном состоянии без разрешения руководителя!

Сяо-Лань прижала ладонь к груди Вэя. Печать под тканью горела, но сердце билось — неровно, живо. Она наклонилась ближе, чувствуя, как её собственный страх становится уже не тайной, а действием.

— Слышите меня? Я осталась.

Вэй не открыл глаза. За закрытыми воротами Фестиваля взвыл гонг, и над аркой на миг проявилось пустое лицо Свата — без глаз, без рта, без гнева. Только печать. Потом исчезло.

Сяо-Лань сидела на мокрой мостовой Юйланя, держала Вэй Жэня в руках и понимала: они выбрались из Фестиваля, но Сват уже поставил следующий срок.

Часть IV

Нижний архив. Глава 24. Бюро под арестом

Дом можно потерять не только пожаром. Иногда хватает трёх красных лент.

Нефритовое бюро стояло на прежнем месте: кривоватая вывеска, узкая дверь, шкаф за мутным окном, черепица, которую давно следовало починить. Всё было знакомым до боли — и поэтому чужим. Дверь перекрестили ленты Палаты: отстранение, изъятие, временное прекращение деятельности. На центральной значилось: «Помещение опечатано за хранение неучтённых чувств, незаконного архива, подозрительной мебели и нематериального сотрудника повышенной болтливости».

Пальцы Сяо-Лань разжались сами. Нож для конвертов упал на мостовую с маленьким, неприлично будничным звуком: у человека забирали дом, а мир отделался щелчком металла о камень.

За её спиной тетушка Ма поддерживала Вэй Жэня. После Ворот настоящих супругов он ещё не пришёл в себя: дышал ровно, но слишком тихо. Под халатом, под чёрной повязкой, горела печать удобного союза: два штриха красные, третий проступал как дурная мысль.

— Не трогай ленты, — сказала Ма.

— Почему?

— Они кусаются законом.

— Пусть попробуют.

Лента вспыхнула, красная печать раскрылась, и из неё вылетел крошечный бумажный рот.

— Нарушение опечатывания карается штрафом, задержанием, конфискацией и лекцией о доверии к уполномоченным органам.

— Лекция сколько длится?

— До переоценки жизненных приоритетов.

— Тогда точно нельзя.

Она всё равно шагнула ближе. Из окна соседней лавки выглянула госпожа Цян, продавщица старых зонтов; обычно источник сплетен и кислого сочувствия, сейчас — испуганное лицо над подоконником.

— Госпожа Ли, не надо. Они пришли до рассвета: с печатями, списками, талонщиком, чтобы клиенты не спорили без очереди.

— Клиенты?

У лавки с каштанами и на ступенях напротив стояли люди — остатки толпы, которая не знала, куда нести беду после того, как дверь бюро стала государственной стеной. Хэ Жу держала измятый акт сердечного ущерба, старик с письмом умершей жены ждал у закрытой двери. Рядом с бюро стояли два бумажных стража; на их грудях было написано: «Не сочувствовать без лицензии».

Сяо-Лань засмеялась один раз, сухо, и стражи повернули плоские лица.

— Госпожа Ли, вам запрещено выявлять, хранить, толковать и провоцировать непризнанные чувства.

— А дышать можно?

— Дыхание не запрещено без эмоционального воздействия.

— Постараюсь дышать оскорбительно.

— Сяо-Лань, — тихо сказала Ма.

Забота разозлила сильнее предупреждения. За мутным стеклом был виден разгром — ведомственный, оттого больнее. Палата не громила, Палата изымала. Стол стоял пустой, словно из него вынули смысл. Папки исчезли, чайник без носика тоже. Шкаф стоял открытый; на внутренней створке кто-то приклеил бумагу: «Мебель предупреждена о недопустимости самовольного скрипа».

Шкаф скрипнул. Глухо, сдержанно.

Сяо-Лань приложила ладонь к стеклу.

— Я вернусь.

Правый страж поднял ленту.

— Угроза возвращения зафиксирована.

— Запишите красиво.

— Цикаду где держат? — спросила Ма у госпожи Цян.

Сяо-Лань резко обернулась. Госпожа Цян побледнела.

— Ваш дух прилетел утром, кричал, что надо спрятать чайник, шкаф и чернила, а потом попытался съесть распоряжение. Его поймали в бумажную клетку. Один чиновник сказал: «Цикада №108 задержана как свидетель повышенной болтливости, склонный к поеданию доказательств и