Причина остаться - Рита Вертер

– Боюсь, твои вещи промокли. Но если тебе станет легче, я, конечно, могу спустить все это барахло сюда.

– Промокли?! – Я готова была поклясться, что он говорит это, лишь бы мне не помогать. Но Аксель выглядел вполне серьезным.

– Прошлой ночью разбилось окно наверху. Ветка упала.

– Прошлой ночью?

Я ничего не слышала. И, более того, не предполагала, что проспала так долго.

– У тебя еще и сотрясение мозга? – фыркнул он, и я не удержалась, чтобы не закатить глаза. – Если хочешь, иди проверь, хотя подниматься по лестнице не советую. Если нет – возьми что-нибудь у меня из шкафа, так и быть. Ты, наверное, уже успела порыться в моих вещах и выяснить, где что лежит?

– Я не рылась в твоих вещах! – рявкнула я и тут же закашлялась, так что получилось не очень угрожающе.

– Иди ложись, – устало, как и всегда, сказал он.

Мне очень хотелось принять душ, поесть и вернуться в свою спальню, чтобы проверить, не соврал ли Аксель. Из всего этого я могла только доковылять до кухни – приму душ позже, когда он уйдет.

А где, интересно, спал сам Аксель?

Словно услышав мои мысли, он подошел к комоду, стоящему в коридоре, и достал из верхнего ящика пару простыней.

– Возьму подушку, – буркнул он себе под нос и скрылся за дверью своей комнаты.

Значит, не дома. Почему-то это меня разозлило. Держась за стену, я поплелась в кухню. Ставни на кухне, как и в прихожей, были плотно закрыты и поскрипывали от порывов ветра, изредка со стуком ударяясь об оконные рамы. Тихонько, почти убаюкивающе гудел радиоприемник. В холодильнике обнаружился сэндвич с индейкой; решив, что заслужила хоть какой-то перекус без танцев со сковородками, я схватила его. Раковина была заставлена грязной посудой. Если только Аксель не устраивал вечеринку, непонятно, как ее столько накопилось. На столе стоял сироп от кашля, упаковка каких-то таблеток, пустая бутылка из-под пива, банка меда. На плите…

На плите – сотейник с кипяченым молоком. От него шел пар, и, подойдя поближе, я разглядела на еще не подернутой пленкой поверхности желтоватые разводы сливочного масла.

– Мама в детстве готовила мне такое. На вкус лучше, чем на вид. Помогает, если горло болит. – Я не заметила, как Аксель вошел в кухню.

Это была первая настолько личная вещь, которую я слышала от него.

– Мне тоже, – тихо произнесла я. Почему-то защекотало в носу. Я напомнила себе о том инциденте на парковке, чтобы не обольщаться, и уточнила: – Ты сделал это для меня?

Аксель тут же занял оборонительную позицию, словно я обвинила его в чем-то постыдном:

– Мистер Уилкс сказал давать сироп и это. Мы не знали, есть ли у тебя страховка и не придется ли вызывать службу спасения, чтобы тебя забрали отсюда.

Страховка у меня была, только не на то имя, под которым меня здесь знали. Сообщать об этом Акселю я, разумеется, не стала, и он спросил:

– У тебя есть близкие? Кому звонить в экстренных ситуациях?

– Никого нет, – ответила я чуть резче, чем планировала.

– Ясно.

– Спасибо. – Благодарность запоздала: я слышала, как Аксель вышел из кухни, а потом завозился в гостиной, расстилая себе постель. В доме было полно свободных комнат, но он предпочел скрипучий старый диван.

В полном одиночестве я сидела на кухне, с тоской глядя на бардак вокруг, жуя сэндвич и запивая его теплым молоком с медом. За стенами дома дождь и ветер стихали. Радио порой похрипывало от помех, но вскоре снова начинало вещать голосами Луи Армстронга и Билли Холидей.

На оплату больничного рассчитывать не приходилось. Но что я буду делать в течение двух недель, пока заживают связки на ноге, если едва могу ходить? Я решила отложить мысли об этом на завтра, а пока отправилась обратно в комнату Акселя. Двери гостиной были закрыты, но свет там горел.

Вытащив из платяного шкафа футболку Акселя – едва сдержалась, чтобы не зарыться в нее носом, – я отправилась в душ. Пришлось натянуть на ногу пакет, чтобы не промок бинт. Моя школьная подружка Мэгги в десятом классе сломала руку и рассказывала, что ей приходилось так делать, чтобы не мочить гипс. Вспомнив о ней, я расстроилась. Интересно, хоть кто-то из моих прежних друзей знает о моем исчезновении? И если да, что они об этом думают? Или так заняты предстоящим поступлением в колледж, новой взрослой жизнью, что и думать обо мне забыли, если не сделали этого еще раньше? Но Мэгги-то должна помнить. Она была рядом почти до последнего.

Хотя я совсем не делилась с ней своими переживаниями и не рассказывала о том кошмаре, что начался после похорон, эта девчонка всегда была рядом со своей молчаливой поддержкой. Приходила ко мне, делала за меня домашнюю работу, иногда рассказывала, что происходит в классе, чтобы отвлечь. Когда я наконец вернулась в школу, хоть и ненадолго, всегда была рядом и избавляла меня от идиотских расспросов одноклассников.

После смерти матери я совсем потеряла интерес к друзьям. Поначалу – сотни соболезнований и полные жалости взгляды, но чаще – немой ужас, который, по моим наблюдениям, часто овладевал теми, кто не знал, чем помочь и что говорить в таких случаях. Я отмахивалась от неловких попыток проявить сочувствие к моей утрате и разве что вымученно улыбалась. То время я почти не помню: жизнь проплывала мимо, словно происходила не со мной.

Я тряхнула головой, чтобы выбросить из головы и Мэгги, и школу, и дом. Я не думала о них все это время и не собиралась, даже запрещала себе. Слишком велик риск погрузиться в размышления, что было бы, если бы я не уехала. Есть только я, и больше никого. И все.

Продолжай в том же духе, Эмма.

Только намного позже я вдруг поймала себя на том, что начала думать о себе как об Эмме. Открытие не из приятных – словно обнаружить, что непредумышленно стираешь саму себя настоящую, и не потому, что боишься, что кто-то прочтет твои мысли и бросит эту ложь тебе в лицо. Просто я так быстро привыкла к новой жизни. Как будто за пределами фермы ничего больше не существовало. Даже мысли о маме стали не такими болезненными.

Лежать в комнате Акселя было странно. Почему он позволил мне тут остаться, почему не отправил на тот диван в гостиной, где сейчас спал сам? Я не решилась закрыть дверь изнутри и то и дело прислушивалась – вдруг ему что-то понадобится и он