Цветы для ведьмы - Фиона Моран

Он поднял подбородок и посмотрел на вошедших.

— А, это вы… — голос Ольдрика скрипел, как несмазанная телега.

Марек положил руку Яну на спину и с силой толкнул его вперёд, прямо в круг жёлтого света от лучины.

— Я не один, — сказал Марек громко.

Ольдрик прищурился, всматриваясь в фигуру в старом тулупе.

— Кого это ты опять притащил? — он раздражённо дёрнул худым плечом. — Мест нет, жрать нечего, пусть идут на…

Ян поднял руки. Пальцы схватились за края воротника и резко опустили его вниз. Второй рукой он стянул шапку. Тусклый свет обнажил бледное лицо, грязные волосы и царапины на щеке.

Пальцы Ольдрика разжались. Тряпка упала на столешницу. Он стоял с открытым ртом. В абсолютной тишине Ян отчётливо услышал, как зубы Ольдрика стучат друг о друга.

— Свят-свят… — прошептал Ольдрик.

Он начал медленно пятиться, шаркая сапогами по полу, пока не ударился спиной о деревянные полки. Пустые глиняные кувшины громко звякнули.

— Марек, ты чего… Это как так вообще?

— Ольдрик, — произнёс Ян. Звук его голоса отразился от пустых стен.

Кожа Ольдрика побледнела. Он схватил тяжелый кубок, выставив его перед собой.

— Не подходи! Чур меня! Изыди! Ты не можешь быть здесь... Что это за проделки Леса? Неужто все... с ума сошёл? Точно сошел…

— Потрогай его, — устало сказал Марек, подсаживаясь на высокий табурет. — Он теплый. И воняет.

Не отрывая спины от полок, он сделал крошечный скользящий шажок вправо, затем влево, пытаясь рассмотреть Яна под другим углом. Вытянул худую шею.

— Янчик?.. — недоверчиво спросил он. — Это правда ты? Или мне от голода уже мерещится?

— До сих пор коровам баллады поёшь? — Ян приподнял левую бровь и скривил губы в усмешке.

Пальцы Ольдрика расслабились. Кубок со стуком упал на пол. Лицо его сморщилось, он издал громкий, хлюпающий звук носом и прыгнул вперёд. Навалился животом на стойку, перегнулся через неё, вытянул длинные руки и сгрёб плечи Яна. Ян почувствовал острые кости предплечий, впившиеся в спину. От Ольдрика исходил кислый запах немытого тела, старой одежды и затхлости. Пальцы сминали овчину на тулупе Яна.

— Живой… Хвала Лесу, живой! — бормотал он, хлопая Яна по спине. — А мы-то… А мы тебя… Эх!

Он оттолкнулся от Яна, продолжая держать его за плечи вытянутыми руками, и с силой тряхнул так, что голова того мотнулась.

— Где ж ты был? Где тебя носило целый год?

— Я… — Ян опустил глаза, глядя на грязную столешницу. Смотреть в эти чёрные ввалившиеся глазницы было тяжело.

— Ладно, ладно… потом расскажешь. Главное — вернулся. — Ольдрик вдруг издал короткий нервный смешок. Он отпустил Яна и развернулся к Таише. — Чего встала-то? А ну беги за Яреком! Если узнает, что мы тут без него… ох, как он мне голову оторвёт!

— Ладно-ладно, не скули только.

Таиша поморщилась, натянула платок по самые брови, резко развернулась, толкнула дверь плечом и скрылась в темноте.

Ольдрик засуетился. Заходил за стойкой, размахивая руками. Схватил грязную тряпку, начал тереть пустое место на дереве, затем бросил её. Переставил две пустые кружки справа налево.

— Ну, садись, садись, — он указал худым пальцем на табурет рядом с Мареком. — В ногах правды нет. Хотя в сидении тоже нынче мало проку… зад кости натирает.

Ян опустился на жёсткое сиденье. Древесина застонала.

— Как вы тут? — спросил он.

Ольдрик замер с вытянутой рукой. Плечи его опустились. Он медленно опустил руку.

— Как мы? — уголок его рта дёрнулся вверх. — Да никак. Гниль. Сплошная чёрная гниль. Сначала скотина пала, что осталась. Потом зерно сгнило. А потом люди начали кашлять кровью и помирать.

Он положил локти на стойку и подался вперёд.

— А я вот, видишь, — он обвёл зал широким взмахом руки, — теперь корчма моя. Дед помер, оставил мне. Теперь я хозяин пыли. Никто не ходит. Платить нечем, жрать нечего, пить подавно. Иногда соседи заходят просто посидеть на полу, погреться. Печь топлю раз в день. Ломаю мебель из комнат на втором этаже. Скоро кровати кончатся, примусь за эти дубовые столы.

— Простите, — сказал Ян очень тихо, глядя на свои руки.

— Да брось ты, — Ольдрик резко взмахнул рукой. Лицо его вдруг исказилось прежней ухмылкой. — Знаешь, я по тебе, конечно, тосковал… но не так чтобы до слёз.

— Это ещё почему? — Ян вскинул голову.

— Да потому что вот он сидел тут, — Ольдрик ткнул пальцем в грудь Марека. — Каждый день приходил. Сядет в тёмном углу на лавку и молчит часами. И рожа у него — точь-в-точь твоя, только кислая, как прокисшее козье молоко. Я на него смотрю — будто на тебя смотрю, только тошнит больше. Так что, считай, ты никуда и не уходил, просто испортился и похудел. А ты чего такой жирный-то, Янчик?

Марек повернул голову и криво усмехнулся одним краем губ.

— Я хотя бы молчал в углу, а не скулил на всю корчму, как ты, о том, что моё пузо сдулось.

— Брюхо — это было мое богатство! — возмутился Ольдрик, похлопывая себя по впалому животу. — А теперь-то что? Ветром шатает. Тьфу.

Ян почувствовал, как лицо его расслабляется. В груди разлилось слабое тепло. Это были они. Ольдрик и Марек. Только тощие, с чёрными кругами под глазами, в грязной одежде, но они продолжали скалить зубы и огрызаться.

Ольдрик наклонился вперёд, перегнувшись через стойку так близко, что Ян почувствовал его дыхание. Он хитро подмигнул левым глазом.

— Слушайте… раз такое дело пошло… Дни рождения у нас как-то мимо прошли. А тут — событие. Мертвяк из жальника встал!

Он быстро огляделся по сторонам, присел на корточки за стойкой. Раздался громкий скрежет отдираемой половой доски, затем шорох. Через десять секунд голова Ольдрика появилась над столешницей. Он держал в руках большую пузатую бутыль, покрытую плотным слоем пыли и паутины.

— Берег, как свою жизнь, — зашептал Ольдрик, благоговейно поглаживая стекло. — Думал, на свои собственные поминки оставлю. Или на тот день, когда решу сам верёвку на балку накинуть. Но, думаю, повод подходящий.

— Дравок? — глаза Марека расширились, брови поползли вверх. — Ты же клялся на крови, что ни одной капли не