Елена Троянская. Возмездие - Сьюзен Уилсон

в небольшом отдалении от того места, где ели и общались между собой мирмидоняне, и одним махом осушил свой кубок. Бросил его на песок. Горло жгло, и не только от неразбавленного вина.

Из ниоткуда передо мной возник шустрый, как чайка, невысокий парень, не из моих, и подхватил кубок. За ним на веревке трусил благодарственный козел со свисающими с позолоченных рогов лентами. С видимой неохотой он протянул кубок мне.

– Оставь себе, – сказал я.

Он облизнул губы.

– Это же серебро.

– От Агамемнона подобной щедрости не жди, даже если мы возьмем сотню Трой.

Человек поспешил прочь, прижимая кубок к груди и волоча за собой блеющего козла.

Я выдернул свой кинжал из песка, куда вогнал его по самую рукоять. Этот древний талисман, подарок детства от любящего отца, дар, который я предложил Патроклу уже очень давно, в ту ночь, когда он приехал во Фтию насквозь промокший, я всегда носил с собой. Но прошлой ночью я его забыл. Взявшись за лезвие, я провернул в песке рукоять. Появился рисунок, но без определенной формы. Багровые пятна на золотом песке Авлиса. Ладонь запульсировала болью. Только воину должна быть ведома боль от клинка.

Если бы богиня не затуманила мой разум и не заставила меня оставить оружие в шатре, прошлой ночью я убил бы этим кинжалом, каким бы тупым он ни был. Но Артемида – заботливая Повелительница Зверей, Защитница Юных, Кровавая Охотница – не позволила мне сорвать ее обряды.

Где-то дальше по берегу прозвучал барабанный бой. Отбиваемый ритм отдавался в ушах болью.

Патрокл стоял в окружении мирмидонян и махал мне.

– Иди к нам! – прокричал он.

Я бы предпочел вернуться во Фтию, чем плыть с Агамемноном в Трою. Защищал бы своего старенького отца, помогал ему править.

Патрокл, проворный, как козлик того парня, скакал по разделяющим нас камням. Он добрался до меня и протянул руки, собираясь поднять на ноги. Я покачал головой.

– Что такое, любовь моя? Наконец пришло твое время. Это предприятие запомнят многие поколения. Твой отец будет тобой так гордиться.

– О да. Заслужить вечную славу, прославить свой дом, своего сына. Для чего еще мне жить?

Патрокл нахмурился и отступил, внимательно меня изучая.

– Неоптолем будет греться в лучах моей славы, сидя рядом и ничего не делая. – Я уставился вдаль, через пролив, на вытянутый гористый остров Эвбею. – Когда мы умрем, люди будут делать возлияния его тени и моей, благодаря мне.

– Если бы я не знал, то решил бы, что тебя подменил собой озорной бог, чтобы подшучивать над командующими. Да, Агамемнон тебя бесит, но Троя – это твой шанс доказать, что ты гораздо лучше его.

Я вытащил из-за ближайшего камня кувшин с вином и приложил горлышко к губам.

Тихое осуждение в голосе Патрокла обжигало сильнее вина, хотя это было ничто по сравнению с тем, что я видел прошлой ночью, – злодеянием, о котором невозможно забыть.

– Я не буду стоять и смотреть, как ты напиваешься, как египтянин, причем именно в этот день.

– Тогда я напьюсь, как кентавр.

– Мудрейший из кентавров, твой прадед, понимал, что излишество делает могучего человека слабым. Оно превращает предводителя в предмет насмешек со стороны его людей.

– А еще Хирон говорил, что вино заставляет людей браться за дела, которые они презирают. Так что я буду пить, причем много.

С микенской стороны лагеря раздались радостные возгласы и быстрой волной пронеслись по всему пляжу. Голоса гудели:

– К кораблям!

Ахейцы приступили к подъему судов. Они, словно какие-то ракообразные, сбились на палубах группами. Одни грузили на борт припасы и поднимали мачты. Другие разбирали шатры и палатки. Вдалеке я увидел стоящего возле своего шатра Агамемнона – леденящее кровь зрелище. Я не мог сказать, было ли на его лице то же выражение жалости к себе, что вчера ночью. При виде этого выражения мне захотелось перерезать Агамемнону горло своим забытым кинжалом. Он наблюдал за тем, как его микенцы пьяно спотыкаются под ношей. Один упал к его ногам и вывалил ему на сандалии и мантию зерно из амфоры, на миг окутавшее Агамемнона облаком золотой пыли. Главнокомандующий рассеянно отряхнул пыль с туники. Его молчаливое внимание было приковано к шатающемуся пьяному на борту одного из стоящих в ряд кораблей. Мужчина стоял и опорожнял в море свой полный вина мочевой пузырь.

Патрокл посмотрел на меня с осуждением.

– Мирмидоняне ждут твоих распоряжений.

Мои люди выстроились возле укрытий. Они стояли в стороне от остальной армии, не обращая внимания на царивший вокруг шум и гам, хотя его, несомненно, слышали даже тени мертвых глубоко под нашими ногами. Воины пели о добыче и завоевании. Жрецы воспевали богов и молились. Люди приносили кровавые жертвы на алтарях и бескровные утопления там, где суша сходится с морем, призывая при этом водных божеств благословить наше предприятие.

Мне четко представился другой алтарь, тот, что стоял на утесе у моря.

– Ох, Патрокл, неужели жертвоприношения никогда не закончатся?

К нам, пошатываясь, направлялся пьяный воин – менее дисциплинированный мирмидонянин. Он обильно исторг на песок содержимое своего желудка.

– Ха, испей-ка этого, Авлис. Это тебе мое последнее подношение. – Опомнившись, он отсалютовал мне и сообщил: – Царевич Ахиллес, ваш шатер разобран, – а потом повернулся и нетвердой походкой зашагал в сторону кораблей.

Я решил наказать его за пьянство. Я бы не потерпел, чтобы мои люди позорили себя, как Агамемноновы микенцы. Воин врезался в другого мирмидонянина, и тот, прорычав непристойность, вмазал пьянице кулаком в челюсть. Прежде чем я успел сделать обоим выговор, Одиссей отделился от ближайшей кучки командующих и устремился к повздорившей парочке.

– Прекратите, или я сломаю палку о ваши спины, чтобы проучить вас, как ослов, какие вы и есть, – заорал итакиец.

Я вскочил на ноги.

– Только посмей тронуть моих людей!

Завидев меня, Одиссей замаскировал свое удивление под приветственный кивок.

Я повернулся к нему спиной, не желая с ним разговаривать.

– Послушай, Патрокл, у нас никогда не было друг от друга секретов, так ведь? Какими бы постыдными они ни были.

Патрокл вскинул брови.

– Конечно нет.

– Прошлой ночью этот подлый Одиссей заставил меня поклясться в молчании. Я скажу тебе почему. Но сначала, брат мой, дыхание мое, ты должен поклясться мне. Поклянись, что не возненавидишь меня. Поклянись, что не отречешься от меня. – Я протянул ему свой кинжал.

Он поморщился, будто от удара.

– Как ты можешь думать такое? Что может заставить меня возненавидеть тебя?

– Отвращение.

Он выхватил у меня кинжал и положил руку на лезвие.

– На этом кинжале я клянусь, что ничто