Контракт с монстром - Анастасия Ригерман

— Я и не знал, что ты уже вернулась из своего путешествия, — его голос прозвучал низко, сдержанно, но я уловила в нем ту же напряженную готовность, что и в его теле.

Женщина сделала легкий, неторопливый шаг вперед, и ее взгляд, холодный и оценивающий, снова скользнул по мне. На этот раз он задержался дольше, изучая каждую деталь — мои взъерошенные волосы и губы, еще горящие от недавнего поцелуя. В ее глазах не было ни любопытства, ни злобы. Было лишь спокойное, непререкаемое презрение к чему-то незначительному и мешающему.

— Может, отпустишь уже свою игрушку, — произнесла она, и каждое слово падало, как крошечная льдинка, прямо в душу. Ее тон был ровным, почти вежливым, но от этого лишь страшнее. — У меня к тебе серьезный разговор.

«Игрушка».

Слово обожгло сильнее пощечины. Вся страсть, вся отчаянная нежность момента рассыпалась в прах под этим одним, уничижительным словом. И под этим взглядом, который ясно давал понять: я здесь — случайность, помеха, предмет, не достойный даже полноценного имени. А он… он все еще держал меня, и в его объятиях теперь боролись тепло защиты и ледяное дыхание надвигающейся бури.

Конечно же, Макс меня не отпустил. В этом был весь он. Альфа до кончиков пальцев. Жесткий, как кованая сталь, упрямый, как утес, и своенравный, словно сама буря. Никто не смел указывать ему, что делать. Никто. Даже родная мать, чья власть, казалось, была высечена из тех же твердых пород, что и его собственное упрямство.

Он не сказал ни слова. Просто, все так же крепко прижимал меня к своей груди, будто был моим живым щитом, а затем развернулся и твердыми шагами направился в дом. Я невольно прижалась к нему. А вот его мать с раздражением закатила глаза. Ее губы сложились в тонкую, неодобрительную линию, и она нарочито громко, почти театрально вздохнула.

Проходя мимо, Макс бросил на нее быстрый взгляд. Острый как клинок и непроницаемый как броня, будто пытался оградить меня от ее ядовитого спокойствия. Но щит был несовершенен. Я все равно чувствовала ее своей спиной. Ее неприязнь была тяжелой и липкой, как смола, что казалось, она прожигает ткань моей одежды и оставляет на коже невидимые, жгучие отметины.

Это ощущение не покидало меня, пока мы поднимались по широкой лестнице, пока его шаги отдавались гулким эхом в тишине особняка. И потом, когда уже подходя к моей комнате Макс громко позвал:

— Лина!

Я знала, он не хотел меня напугать. Но от этих ноток в его голосе, от той не терпящей возражений силы, по моей коже побежали мурашки. Я невольно вздрогнула в его объятиях.

— Вот где ее носит, когда она так нужна?! — мужское рычание было обращено в пустоту коридора, но гнев в нем был настоящим.

— Дальше я справлюсь сама… — попыталась я встать на ноги.

— Нет, — отрезал Макс, и это было окончательно. — Сперва нужно осмотреть твою ногу. А лучше вызвать врача.

Он не пошел в гостиную, к ожидающему его «серьезному разговору». Вместо этого занес меня в комнату, и бережно опустил на край кровати. А затем… затем этот могущественный, грозный Альфа опустился передо мной на колени. Его движения были медленными, нарочито внимательными. Он взял мою поврежденную ногу в свои большие, теплые руки, как будто это был хрупкий артефакт, и начал осматривать разбитое колено, ссадины на щиколотке.

Его прикосновения были удивительно нежными, но его взгляд был сосредоточенным, почти отрешенным. В тишине комнаты, нарушаемой только нашим дыханием, он будто намеренно тянул время. Каждая секунда, которую Альфа проводил здесь, на полу у моих ног, была маленьким бунтом, минутой отсрочки перед тем, чтобы спуститься вниз и встретиться с ледяным штормом, ожидавшим его в лице матери. И в этой тишине, под его пристальным, затянувшимся вниманием, билось не только мое сердце, но и тревожное, невысказанное понимание: что бы ни ждало его внизу, это ненадолго отложено, но не отменено.

— Макс… — мой голос прозвучал тише шепота, когда я осторожно коснулась его волос. Они были жесткими, упругими под пальцами, но в этом прикосновении я чувствовала не его силу, а его уязвимость. В этот миг странным образом мне казалось, что он нуждается во мне — в этом тихом прикосновении, в этом островке спокойствия — даже больше, чем я нуждалась в его защите.

Он вздрогнул, словно вышел из глубокой задумчивости, и поднял на меня глаза. Ясные, пронзительные, они были полны такой глубокой, немой грусти, что у меня внутри все перевернулось. Но уже в следующее мгновение Альфа заставил уголки своих губ дрогнуть в ироничной, почти насмешливой улыбке, пытаясь спрятать эту тень, как прячут что-то постыдное.

— Тебя ждут, — прошептала я, не в силах выдержать этот взгляд.

— Да, я в курсе, — его голос был низким, с хрипотцой. Макс отвел взгляд, снова сосредоточившись на моей щиколотке, будто эта маленькая ссадина была самой важной загадкой в мире.

— Почему ты никогда не рассказывал о своей маме? — рискнула я спросить, чувствуя, как нарастает тревога. — Вы не виделись столько времени. Наверняка, она успела по тебе соскучиться.

При этих словах его лицо исказила гримаса, в которой смешались горечь, нежность и что-то очень похожее на боль. Ироничная улыбка исчезла без следа.

— Соскучиться? По мне? — он фыркнул коротким, сухим, безрадостным звуком. — Это вряд ли.

— Но это же твоя мама, — настаивала я, цепляясь за наивную, детскую веру в незыблемость таких связей. — Разве может быть иначе?

— Ты многого не знаешь, — резко оборвал он меня, и в его голосе прозвучала сталь, предупреждающая, чтобы я не переходила черту, не наговорила лишнего. В этот момент за дверью послышались быстрые, легкие шаги — Лина, наконец-то.

Он вздохнул, и этот вздох был полон тяжести предстоящего разговора.

— Я вернусь, как только освобожусь, — пообещал Альфа, и его рука потянулась к моей щеке.

Большие, теплые пальцы коснулись кожи, а затем его губы оставили на ней поцелуй. Легкий, трепетный и такой мимолетный, что он исчез, едва я успела осознать его тепло. Это было прощание и обет одновременно.

— Нам с Тимом нужно о многом тебе рассказать, — торопливо добавила я, хватая его за руку, словно боясь, что он растворится прямо сейчас.

Альфа кивнул, поспешно поднимаясь. Уже в дверях, положив руку на ручку, Макс замер и оглянулся. Его взгляд задержался на мне — долгий, пронзительный, полный немого диалога. В нем читалось столько всего: и суровая решимость, и обещание защиты, и… извинение. Словно он извинялся за ледяной прием, за жестокие слова своей матери,