Контракт с монстром - Анастасия Ригерман

— Хорошо, — его голос снова обрел командирскую твердость. — Позаботься о ней, — бросил он уже Лине, и та понятливо кивнула. — И еще, Юля… пожалуйста, оставайся в комнате.

Последние слова прозвучали не как просьба, а как приказ, выкованный из заботы и… страха за меня. Потом дверь тихо закрылась, оставив нас с Линой в наступившей тишине.

Подруга среагировала первой. Ее взгляд, острый и наблюдательный, мгновенно прочитал во мне то, что было глубже физической боли. Она поняла, что происходившее внизу ранило меня куда сильнее, чем разбитое колено и вывихнутая лодыжка. Без лишних слов она достала из кармана маленький, потрепанный блокнот и карандаш, принявшись быстро выводить аккуратные строчки.

«Уже познакомились?»

Она подняла на меня глаза, и в них не было ни капли осуждения, только теплое, безмолвное сочувствие. Это сочувствие стало той последней каплей, которая переполнила чашу.

— Типа того… — вырвалось у меня, и голос предательски дрогнул. — Он нас даже не представил.

Я и не заметила, как мои пальцы, ища опоры, вцепились в край шелкового покрывала на кровати. Теперь я сжимала его с такой силой, что костяшки побелели, а тонкая ткань безнадежно мялась, образуя болезненные, нервные складки.

— Она назвала меня… — я сделала глубокий, неровный вдох, пытаясь выдавить из себя эти слова, — игрушкой, которую лучше бы оставить в покое.

Произнести это вслух было мучительно больно, будто я сдирала с души свежий ожог. Но и держать в себе эту отраву казалось невыносимо. Мне отчаянно требовалось выговориться, поделиться этим унижением, чтобы оно не разъедало меня изнутри в полном одиночестве.

Лина глубоко вздохнула. Ее взгляд стал мягче, но в нем появилась тень усталой мудрости, будто она вспоминала что-то давно знакомое и неприятное. Она снова взялась за карандаш, выводя буквы медленнее, вдумчивее.

«Варвара Игоревна бывает резкой. Но она не всегда такая. Видимо, ты попалась под горячую руку».

Я уставилась на эти слова, пытаясь в них поверить, найти хоть крупицу оправдания.

— Хочешь сказать, она не нарочно? — спросила я, и в моем голосе прозвучала слабая, почти детская надежда.

Лина покачала головой. Ее почерк стал тверже, угловатее. Следующая фраза разбила эту надежду в дребезги.

«Конечно, нарочно. А ты чего ожидала?»

Она на секунду замерла, глядя на меня, будто взвешивая, сколько правды я могу вынести. Потом карандаш снова заскользил по бумаге, выводя роковые слова, которые я уже боялась увидеть.

«Ее сын — Альфа. И у него…»

Я не дала ей дописать. Слова вырвались сами, горькие и полные сарказма, который должен был скрыть новую волну боли.

— И у него есть законная пара… — прошептала я, и губы сами собой скривились в безрадостную улыбку. — Да, спасибо за напоминание, я уже в курсе.

Я отвернулась, уставившись в стену, но перед глазами снова стояло то идеальное, безупречное лицо и холодные, оценивающие глаза Варвары Игоревны. «Игрушка». Теперь это слово обретало новый, еще более жестокий смысл. Я была не просто помехой. Я была незаконным развлечением, недостойной шалостью, которую следовало убрать с глаз долой, чтобы не портить картину идеальной, выверенной жизни ее сына-Альфы. И от этого осознания в груди застывал тяжелый, ледяной ком.

Долго сидеть без дела Лина не смогла, и все-таки побежала за аптечкой. Я и глазом моргнуть не успела, как ее уверенные, быстрые пальцы уже обрабатывали раны прохладным антисептиком, щипавшим кожу, а затем накладывали плотную, аккуратную повязку. Ее движения были безжалостно эффективны, отвлекая на время от душевной боли.

«До свадьбы заживет», — вывела она в своем блокноте и тепло, ободряюще улыбнулась, пытаясь разрядить обстановку старой, доброй шуткой.

Но от этих слов внутри все сжалось еще сильнее. Ни о какой гипотетической свадьбе в прекрасном, туманном будущем думать совсем не хотелось.

— Что между ними произошло? — спросила я, и голос мой звучал сдавленно, будто я пыталась говорить сквозь ком в горле. — Между Максом и его матерью. За что она так… строга с ним? Нет, не строга. Холодна. Как к чужаку.

Лина вздохнула, и ее пальцы замедлились, задумчиво поглаживая обложку блокнота. Потом карандаш снова заскользил, выводя слова, которые, казалось, давались ей нелегко.

«Все дело в Саве, ее любимчике».

— И только? — вырвалось у меня.

«Он долгое время был прикован к инвалидному креслу», — продолжила она, и каждое слово ложилось тяжелым грузом. Ледяные пальцы сжали мое сердце.

— Но при чем здесь Макс? — прошептала я, уже боясь услышать ответ.

Писать не пришлось. По ее взгляду — глубокому, полному немой жалости и старой, затаенной боли — я все поняла сама. Я вообще все чаще понимала ее без слов. Воздух словно вытянули из комнаты.

— Мать обвиняла в этом его? — произнесла я вслух, и это прозвучало как приговор. — Но разве тогда они еще не были детьми? И Сава… Он же излечился, встал на ноги и совсем здоров.

Я цеплялась за эту мысль, как за соломинку. Если все позади, если брат здоров, то и вина должна стереться, раствориться во времени. Если Макс вообще был в чем-то виноват?

Но Лина медленно, печально покачала головой. Ее карандаш снова задвигался, выводя правду, которая была страшнее любой физической травмы.

«Не совсем. Савелий больше не оборачивается», — напомнила она.

— Неужели это так важно? — выдохнула я. — Он жив, он силен, он здесь!

Подруга лишь бессильно пожала плечами. В этом жесте читалась вся беспомощность перед слепой, неумолимой материнской обидой, которая закостенела в сердце на долгие годы.

— Ты права, нам трудно понять, насколько это важно для оборотней, — тихо согласилась я, глядя в пустоту. — Но разве можно столько лет корить одного сына за несчастный случай с другим, случившийся в далеком детстве?

Мой голос сорвался на полуслове, наполняясь дрожью не столько от жалости к Максу, сколько от ужаса перед такой бесчеловечной логикой. Я представила его — маленького, одинокого, годами встречающего этот ледяной, обвиняющий взгляд самой близкой женщины. И сердце разрывалось от боли за него.

— Это так жестоко, — прошептала я в полную, гнетущую тишину комнаты, и слова повисли в воздухе, как приговор всему, что я только что узнала.

ГЛАВА 23 Время не ждет

Юля

Время тянулось мучительно медленно, каждая секунда отдавалась глухим эхом в тишине особняка. Макс не возвращался. Лина, пожелав мне спокойной ночи знакомым жестом, давно ушла спать, а я все не находила себе места. Комната, еще недавно казавшаяся уютным убежищем, теперь напоминала клетку. Я металась между кроватью и окном, прислушиваясь к каждому шороху в коридоре, но слышала лишь собственное