Контракт с монстром - Анастасия Ригерман

уже влетела в холл и устремилась вверх по широкой лестнице. Подняться. Просто подняться подальше от всего этого, вон из его кабинета, где правду топчут ногами, а ложь возводят в ранг святой истины.

— Еще бегать за ней будешь? — холодный, как лезвие, голос Варвары Игоревны прорезал пространство. — Пусть уходит, поджав хвост. Ей здесь не место.

— Это не тебе решать! — рявкнул Макс, вступившись.

Его голос прогремел, полный ярости и защиты, но это прозвучало как эхо в пустоте. Было уже поздно. Слишком поздно для этих слов.

— Ладно, иди куда хочешь! — будто бы смирилась его мать, махнув на все рукой с видом человека, уставшего от капризов ребенка. Но в ее тоне не было смирения. Была ледяная, расчетливая уступка. — Но помни, завтра священный ритуал. И там, под полной луной, ты выполнишь то, для чего был избран стаей. Что обещал отцу.

Эти слова, брошенные мне вслед, повисли в воздухе ледяными гирями. Уже завтра…

Я вбежала на второй этаж, в пустой, темный коридор, и только тут, вдали от их глаз, дала волю тому, что клокотало внутри. Там, в кабинете, я впивалась ногтями в ладони, сдерживаясь. Но сейчас… сейчас плотина рухнула.

Я прислонилась спиной к холодной стене, скользя вниз, и тихий, прерывистый вздох вырвался из груди, превратившись в рыдание. По щекам, горящим от стыда и унижения, уже текли предательские слезы. Они были тихими, горькими, и каждая капля обжигала кожу, словно смесь ярости, боли и страха перед тем, что ждало нас всех уже завтра под полной луной.

Макс догнал меня. Не услышал, а почувствовал, где я, и нашел в темноте коридора. Он не сказал ни слова, просто присел рядом на холодный пол, и его теплое, сильное тело стало опорой для моей дрожащей спины. А потом — уже знакомо, неизбежно, он притянул меня к себе, прижав к своей широкой, твердой груди. Мое лицо уткнулось в ткань его рубашки, впитывая запах леса, кожи и чего-то неуловимо-родного, что всегда сводило меня с ума.

— Юля, милая, не плачь, — его голос был низким, густым, как мед, и вибрировал у меня прямо над ухом. — Я с тобой. Я всегда буду рядом.

Эти слова должны были утешить, но они лишь разрывали душу на части. «Всегда» — какое страшное, лживое слово в его устах сейчас. Я попыталась вырваться, слабо уперевшись ладонями в его грудь.

— Пожалуйста, отпусти… — прошептала я, и голос сорвался на предательском всхлипе. — Я хочу побыть одна.

— Не сегодня, — его руки сомкнулись вокруг меня крепче, но без грубости. Словно он обнимал что-то хрупкое и бесценное, что могло рассыпаться от резкого движения. — Я тебя не оставлю. Слышишь? Ни за что.

Он отстранился ровно настолько, чтобы обхватить ладонями мое лицо. Большие, теплые пальцы осторожно коснулись кожи, смахивая мокрые дорожки слез. Взгляд, темный и невероятно глубокий, впился в меня, не позволяя отвернуться.

— Ты нужна мне гораздо больше, чем можешь себе представить, — произнес он с такой невероятной, оголенной искренностью, что у меня перехватило дыхание. — И я тебе нужен. Не говори, что это не так. Не лги ни себе, ни мне.

Он знал. Черт возьми, он всегда знал, что творится у меня внутри. И в этот момент сопротивляться этой правде уже не было сил.

Не дожидаясь ответа, Макс плавно поднялся, подхватив меня на руки. Я инстинктивно обвила его шею, прижавшись к источнику тепла и безопасности. Он не понес меня в мою комнату — туда, где я могла снова остаться наедине со своими страхами. Нет. Альфа решительно зашагал в другое крыло особняка, туда, где был его мир, его запах, его власть. Он нес меня к себе.

И я не сопротивлялась. Я могла бы спорить, пинаться, требовать отпустить до самого утра, но каждая клеточка моего тела кричала, что Макс прав. Сегодня, в эту самую страшную ночь перед неизвестным «завтра», я нуждалась в нем особенно остро. В его тепле, которое прогоняло внутренний холод. В его силе, которая была моим щитом. В той частичке любви, которую он мог мне дать. Пусть это было самообманом. Пусть завтра, под холодным светом полной луны, этот самый Альфа должен будет дать вечное обещание другой — той, что предназначена ему судьбой и чистой кровью. Но эта ночь… Эта последняя ночь была только нашей. И я решила украсть ее у всего мира, у всех правил, у самой судьбы.

В его спальне пахло им — древесными нотами, свежим ветром и чем-то мужественным, пряным. Он посадил меня на край огромной кровати и встал передо мной на колени, не отрывая взгляда от моего лица. Мужские пальцы, такие уверенные и в то же время бесконечно нежные, нашли пуговицы на моей блузке. Он расстегивал их медленно, с почтительным терпением, давая мне время передумать, отшатнуться. Каждое прикосновение к коже было вопросом и обещанием одновременно. Ткань мягко соскользнула с плеч. Затем его руки осторожно спустились к поясу юбки, помогли освободиться от стягивающей ткани.

Он был на удивление бережен, будто разворачивал самый драгоценный дар в мире. И вот я осталась перед ним, сидя на краю его постели, дрожа от прохлады воздуха и от нахлынувших эмоций, лишь в одном тонком, кружевном белье. Мужской взгляд скользнул по моему телу — не с жадностью, а с каким-то благоговейным, почти болезненным восхищением. Альфа замер, и в тишине комнаты было слышно только наше прерывистое дыхание. Он остановился, давая мне понять — дальше только с моего позволения. Вся власть в эту ночь была в моих руках. И в его глазах горела такая жажда и такая нежность, что сердце заколотилось в груди с новой, безумной силой.

В свете разгорающихся в камине поленьев его тело казалось высеченным из живого огня и теней. Каждый мускул, каждый рельеф на его торсе был подчеркнут пляшущими языками пламени. Кожа, гладкая и горячая под моими ладонями, отливала золотом и медью, а в ложбинках и изгибах таились глубокие, бархатные тени. Он был прекрасен — не просто красивым, а первозданно-совершенным, как некое древнее божество, сошедшее с пьедестала, чтобы согреть меня. Я видела шрамы — тонкие, белые линии на его плече, на боку — молчаливые свидетельства битв, о которых он никогда не рассказывал. И от этого он казался еще реальнее, еще дороже.

И я горела. Горела в его руках, в его взгляде, в каждом прикосновении, которое было одновременно и исцелением, и пыткой. Каждая клеточка моего тела тянулась к нему, умоляла стереть ту последнюю, невидимую границу, что