Контракт с монстром - Анастасия Ригерман

За работой день пролетел незаметно, утонув в ворохе бумаг, звонках и сухих отчетах. Но мысли, как назойливые осы, возвращались к одному. Разговор с Савой, как и ожидалось, ни к чему не привел. Утром я нашел его в гараже, пахнущем маслом и металлом, и пытался достучаться до того парня, с которым рос бок о бок. Но это был уже не он.

Тим оказался прав. Савелий действительно сильно изменился. Изменения были не кричащими, и оттого еще более тревожными. Внешне он походил на себя прежнего — тот же озорной блеск в глазах, та же легкая, чуть насмешливая улыбка на губах. Он шутил, дурачился, вспоминал старые проделки. Но теперь все это казалось… отрепетированным. Идеально подогнанной ширмой, за которой скрывался он настоящий. Тот, кого я совсем не знал.

Я ловил его взгляд в моменты, когда он думал, что я не смотрю. И видел в нем холодную, расчетливую глубину, которой раньше не было. Видел, как его улыбка не достигала глаз, оставаясь лишь мышечным спазмом на лице. Мой младший брат, вечный балагур, неожиданно успел повзрослеть. Или — что было страшнее — научился мастерски изображать того, кем его все привыкли видеть. Я же, его старший брат, его Альфа, с ужасом понимал, что вовсе не знаю того, в кого он превратился на самом деле. И это незнание лежало в желудке тяжелым, неперевариваемым камнем.

Я больше не мог сдерживаться. Холодная ярость, смешанная с отчаянием, поднялась во мне горячей волной. Все эти дни напряжения, переживания за Юлю, упреки матери, ложь Савы — переполнили чашу. Я шагнул вперед. И, прежде чем он успел что-то сказать, схватил его за грудки рубашки, с силой прижав к холодной каменной стене мастерской. Ткань натянулась в моих кулаках.

— Ты думаешь, я не вижу? — прошипел я, глядя в его глаза, в которых теперь читалась не детская дерзость, а что-то чуждое и надменное. — Так вот я не слепой? Что ты задумал?

Но тут между нами вклинилась тень. Мать. Она ворвалась в пространство, как ураган. Тонкие женские руки впились в мои запястья с неожиданной для ее внешней хрупкости силой.

— С ума сошел?! — ее голос, обычно холодный и ровный, взвизгнул от ярости и страха. Она оттащила меня прочь, встав между нами живым щитом, и тут же обернулась к Саве, смахнув с его плеча несуществующую пылинку ласковым, бережным жестом. — Решил снова его покалечить?!

Слова «снова» и «покалечить» прозвучали, как два отдельных, отточенных лезвия. Они не просто ударили — они вонзились мне прямо в сердце, и провернулись там с ледяной жестокостью. Весь воздух вырвало из легких.

Все эти годы она винила меня. И я перестал спорить, послушно носил ее обвинения на себе, как клеймо, но вот она произнесла их вслух, словно приговор.

— Покалечить?! — мой собственный голос прозвучал хрипло, срываясь с губ сам собой, прежде чем разум успел наложить вето. — Это был несчастный случай!

Мать отпрянула, будто от удара. Ее глаза, так похожие на мои, расширились от шока, а затем сузились, наполняясь гневом. Брови сердито сдвинулись, образуя резкую складку на переносице. Она не ожидала этого. Не ожидала, что ее ответственный, послушный, вечно виноватый старший сын посмеет напомнить ей о правде.

— Разве не я первым пришел к нему на помощь, хотя сам был еще ребенком? — слова, сдерживаемые годами, теперь лились горьким и неостановимым потоком. — Не я был рядом с ним все эти годы, пока ты разъезжала по своим светским курортам и спа-салонам, забыв, что у тебя дома сын в инвалидной коляске?! Я! Я кормил его с ложки, пока он не мог двигать руками! Я слушал его ночные кошмары! Я и сейчас продолжаю терпеть все его заскоки, следуя заветам отца, и все еще не теряю надежды слепить из этого взрослого мужика, — я ткнул пальцем в сторону Савы, который стоял, прислонившись к стене, с каменным, нечитаемым лицом, — достойного члена стаи, способного нести ответственность за свои поступки. Да, мама, — продолжил я, и каждый слог падал, как тяжелый камень, — если ты еще не заметила, Савелий уже давно повзрослел, и больше не нуждается в твоей опеке.

Ее лицо исказилось. Не просто гневом, а чем-то более глубоким — обидой, уязвленным материнским инстинктом, шоком от того, что ее авторитет пошатнулся. Губы плотно сжались в тонкую, белую линию.

— Но он всегда останется для меня сыном! — выпалила она, и в ее голосе прозвучала надтреснутая нота, будто сама пыталась в этом убедиться.

Это была последняя соломинка. Горькая усмешка сорвалась с моих губ.

— Как и я, — произнес я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало отчетливо, как удар колокола в гробовой тишине комнаты. — У тебя два сына, мама. Не один. Жаль, что ты постоянно об этом забываешь.

Я увидел, как ее лицо окончательно скривилось — не от злости, а от чего-то похожего на боль. Но это была не та боль раскаяния. Это была боль от того, что ее тщательно выстроенный мирок, где она — вечная жертва и спасительница младшего, дал трещину. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, бросить новое обвинение, новую порцию яда.

Но я не стал ждать. Я не мог больше этого выносить. Развернулся на пятках, и тяжелая дверь гаража захлопнулась за мной с глухим, окончательным стуком, отрезая меня от их мира взаимных обид и игр. В коридоре было тихо и пусто. Я прислонился лбом к прохладной стене, пытаясь заглушить гул в ушах и ледяную пустоту, разлившуюся внутри на месте того раскаленного гнева. Я только что сжег последний мост. И не чувствовал ни облегчения, ни победы. Только тяжелую, усталую горечь и понимание, что война, которой я так боялся, уже началась. И линия фронта прошла прямо через мою семью.

ГЛАВА 26 Полнолуние

Макс

Ночь подкралась незаметно, как черный бархатный зверь, заглушив последние звуки дня. Воздух за окном застыл, густой и звездный. Огромная, пульсирующая жидким серебром луна висела в небе, как слепое око древнего бога. Полнолуние для оборотня это не просто отметка в календаре. Это приливная волна дикой, первозданной силы. В такие ночи природа берет верх над человеческой сутью, стирая границы, обостряя все до болезненной ясности.

Зверь во мне, тот самый, кого я годами учился смирять железной волей, сегодня не просто шевелился. Он рвался наружу, бился о ребра изнутри, наполняя кровь гулом дикого леса.