Однажды влюбившиеся вдвойне пугливы - Хлоя Лиезе

меня таким. Вот почему я подумал, что, может быть, если я просто попрошу меньше от женщины, на которой однажды собираюсь жениться, если она будет ожидать меньшего взамен, я защищу себя от этого.

— Я понимаю это, — говорит Джульетта тихим голосом, — желание защитить себя.

Я киваю.

— Но... с тех пор, как мы с тобой начали это, Джульетта, я думал, может, мне нужно не столько защищать себя... сколько найти кого-то, с кем я буду чувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы попробовать ещё раз.

Джульетта крепко сжимает мою руку, её глаза сияют.

— Именно так.

— Я имею в виду, что после того, как мне поставили диагноз, я преодолел страх открыться, бывать в обществе, в компании. Это заняло некоторое время, но в конце концов я понял: да, я странный, но в целом мне нравится моя странность... это то, что делает меня мной. Потому что иметь такой мозг, как у меня, не так уж и плохо. Это делает меня невероятно способным глубоко погружаться в то, что я люблю, и изучать каждый аспект. Свобода моего мышления от предвзятых «должен» и «не могу» заставляет меня мыслить нестандартно в отношении бизнеса дома, видеть решения в местах, возможности в людях, которые большинству могут быть недоступны, потому что они не соответствуют «типичному» образцу; выявлять и использовать эти навыки и сильные стороны. Моя система очень чувствительна, но это также означает, что она очень наблюдательна, я замечаю детали, замечаю то, что большинство людей упускает из виду, и это делает мою работу чертовски хорошей, а мою жизнь насыщенной и яркой. Во многих отношениях мой мозг невероятен. И как я преодолел свой страх быть неправильно понятым и проявил себя, нашёл людей, с которыми чувствовал себя в безопасности, с которыми мог быть странной версией себя... может быть, я смогу найти кого-то безопасного и в романтической любви.

Уголки её губ приподнимаются в улыбке.

— Верно, чёрт возьми. Женщина, достойная тебя, Уилл, будет безгранично любить твои «странности», и она также почувствует, что её любят всем сердцем.

— Я знаю, — тихо говорю я ей. — Ты помогла мне это понять.

Она улыбается, ярко и ослепительно.

— Вот и хорошо, — она сжимает мою руку. — Спасибо, что рассказал мне об этом, спасибо, что открылся. Я знаю, это нелегко.

— Правда?

Джульетта кивает.

— Би, она тоже нейроотличная. Кейт тоже. Я видела, как это происходит с ними, как страшно делиться этой правдой, когда люди не всегда к ней благосклонны, и готовиться к тому, что кто-то увидит в тебе что-то, с чем нужно мириться, что-то, что нужно терпеть вопреки, а не просто ещё одну часть тебя, которую можно знать и любить.

«Любить». Это слово эхом повисает в воздухе между нами. Я судорожно сглатываю, моя рука, которую она не держит в своей, скользит по её плечу.

— Спасибо тебе, Джульетта.

Она снова сжимает мою руку.

— На самом деле, это то, с чем у меня возникали сложности. Вот так открыться, — она на секунду замолкает, словно подыскивая слова, затем говорит: — В прошлом году, сразу после того, как я встретила тебя в Шотландии, когда я вернулась домой… Я заболела. Ну, я болела уже какое-то время, но до этого момента мне удавалось не обращать на это внимания. Я не знаю, было ли это из-за стресса, который я испытывала, или в моём организме в конце концов сработал какой-то переключатель, но это стало изнурительным. У меня были анализы крови, обследования, рентген. Я начала работать с замечательным ревматологом, мне поставили диагноз «целиакия» и «смешанное заболевание соединительной ткани», мне пришлось придерживаться новой диеты, принимать лекарства, но от всего этого не излечиться. Это просто... есть. Это всегда будет. И я почти не могу контролировать, когда мне становится хуже или когда симптомы проходят. Всякий раз, когда я возвращаюсь к свиданиям, я боюсь, что расскажу кому-нибудь об этом, и они не захотят мириться с этой неопределённостью, — она тяжело вздыхает, заставляя себя улыбнуться. — И хотя я знаю, что если они не хотят меня целиком, значит, они меня недостойны, это не облегчает получение подобной реакции от людей, по крайней мере, поначалу.

Я смотрю на неё сверху вниз, и моё сердце сжимается от боли. Я хочу проникнуть в её душу и стереть всё, что причиняет ей боль. Я ненавижу, что боль — это часть её жизни, и что ей кажется, что она так мало может сделать, чтобы контролировать это изо дня в день.

Но я понимаю это, по крайней мере, как сторонний наблюдатель, как человек, который любит кого-то, кто имеет дело с чем-то подобным.

Я сглатываю комок в горле, нежно сжимаю её плечо и говорю:

— Моя мама, у неё ревматоидный артрит. Я вижу, чего ей это стоит, с какими сложностями она борется в трудные дни. Я знаю, что, возможно, это не одно и то же, что каждый человек индивидуален. Но просто знай, Джульетта, я думаю, ты чертовски крутая. Я вижу, как ты преодолеваешь это, тянешь себя вперёд, потому что тебе этого хочется, даже если твоё тело этого не хочет. Я бы хотел забрать это у мамы, у тебя. Но я знаю, что не могу. И хотя мне хотелось бы, чтобы тебе никогда не приходилось страдать, я никогда не пожелаю, чтобы ты была не такой, какая ты есть.

Её глаза блестят, мокрые от слёз, которые вот-вот хлынут наружу. Я снова сжимаю её плечо, притягивая к себе.

— Я на твоей стороне так же, как и ты на моей, хорошо? В трудные дни я буду опорой, парой рук, которые сделают то, что ты не сможешь, ногами, которые понесут тебя, когда твои не смогут сделать ни шагу. И в спокойные дни, когда у тебя всё хорошо, я тоже буду рядом, благодарный за то, что могу быть твоим другом и видеть, как ты сияешь, — я не отрываю от неё взгляда, желая, чтобы она услышала это, прочувствовала это до глубины души. — Мужчина, женщина, кто бы они ни были, кто бы ни завоевал твоё сердце... им, чёрт возьми, тоже лучше сделать так, Джульетта. Или я поступлю гораздо хуже, чем просто исцарапаю их машину.

Джульетта шмыгает носом, поднося руку к носу и вытирая его.

— Чёрт возьми, Уилл.

— Не матери меня, женщина. Я сейчас говорю искренне.

— Я