Отчим. Сексолог и девственница - Полина Нуар

— Иди в кабинет, — повторяет. Не просит. Не предлагает.

Это приказ.

Я делаю шаг. Потом еще один. Ноги не слушаются. Прохожу мимо него, задев плечом. Электрический разряд пробегает по телу.

Дверь закрывается за моей спиной. Я слышу, как щелкает замок. Слишком громко в этой тишине.

Его кабинет пахнет им. У стены мягкий, строгий кожаный диван. Его кресло тоже кожаное, царственное.

— Садись, — он кивает на диван.

Я опускаюсь на край. Руки на голых коленках, как у примерной ученицы. Пальцы ледяные.

Он не садится в свое кресло. Остается стоять напротив, опираясь бедром о край стола. Смотрит сверху вниз. От его взгляда спина становится влажной от пота.

— Ты пришла сама, — говорит он. — Это важно. Я не подначивал. Ты. Сама.

Я киваю. Голоса нет.

— Значит, ты готова.

— К чему? — шепот.

Улыбается. Уголки губ приподнимаются, а в глазах — темнота.

— К терапии, Лера. Ты думала, к чему еще?

Я краснею так, что, кажется, воздух вокруг нагревается. Он видит это. Конечно, видит. И улыбается шире.

— Но терапия бывает разная, — его голос становится тише, интимнее. — Есть та, где мы просто говорим. А есть… более глубокая работа. С телом. С доверием. С границами.

Пауза. Он выдерживает ее ровно столько, чтобы я успела представить все, что угодно.

— Ты мне доверяешь, Лера?

Вопрос-ловушка. Если скажу «да», соглашусь на все. Если скажу «нет», признаю, что боюсь, и он спросит почему.

— Не знаю, — честно отвечаю я.

— Хорошо. Честность — это первый шаг к доверию.

Он отталкивается от стола и делает шаг ко мне. Потом еще один. Останавливается в полуметре.

— Сегодня мы сделаем первое упражнение. На снятие телесных блоков. Ты готова попробовать?

Я сглатываю. Горло сухое, как наждак.

— Что нужно делать?

— Для начала снять трусики и отдать мне.

Я замираю. Сердце колотится где-то в ушах, заглушая все остальные звуки. Между ног мгновенно становится влажно.

— Я… — голос срывается. — Зачем?

— Затем, что первая граница, которую ты выстроила — это ткань между тобой и миром, — он говорит спокойно, по-врачебному. — Ты прячешься за нее. Самый интимный барьер. Если мы его не преодолеем, дальше двинуться не получится.

Он ждет. Не торопит. Просто смотрит, как я борюсь с собой.

Мои пальцы мертвой хваткой вцепились в край юбки. Я не могу пошевелиться.

— Я не буду на тебя смотреть, — говорит он вдруг. — Отвернусь. Ты сделаешь это сама. И скажешь: «Я готова». И тогда я повернусь.

Он медленно поворачивается спиной. Широкие плечи, обтянутые белой рубашкой, темные волосы, идеальная трапеция спины.

Воздух в легких кончается. Я смотрю на его спину и понимаю, никто не заставляет.

Я могу встать и уйти. Он не побежит за мной.

Но я не хочу уходить.

Дрожащими пальцами я подцепляю резинку трусиков. Тонкое кружево, почти прозрачное — купила в прошлом году, дурацкая спонтанная покупка, ни разу не надевала. Будто знала.

Стягиваю вниз по бедрам. Ткань скользит по коже, оставляя дорожку мурашек. Поднимаюсь с дивана, чтобы снять их совсем. Скидываю кеды и стою в одних белых носочках на прохладном полу, сжимая в кулаке влажный комочек кружева.

— Я… готова, — шепотом.

Он поворачивается медленно. Сначала плечо, потом — профиль. Его взгляд падает на мою руку, сжимающую трусики. Потом поднимается выше. Встречается с моими глазами.

— Дай мне.

Протягиваю руку. Он берет кружево двумя пальцами. Рассматривает. Трогает.

Я горю. Стою перед ним в короткой юбке, без нижнего белья, и чувствую, как воздух касается меня там, где никогда не касался.

— Садись, — его голос сел, стал ниже, хриплее. — И раздвинь колени.

Я опускаюсь на диван. Медленно, очень медленно развожу бедра. Воздух холодный. Его взгляд горячий. Между ними моя открытая, беззащитная плоть.

— Смотри на меня, — приказывает отчим. — Не отводи глаза.

Я смотрю. В его серых глазах плещется расплавленное золото. Зрачки расширены так, что радужка почти исчезла.

Вдруг опускается на колени перед диваном. Прямо между моих раздвинутых ног.

— Первое правило терапии, — его дыхание касается внутренней поверхности бедра. — Ты всегда можешь сказать «стоп». В любой момент. Это и есть работа с границами.

Его пальцы ложатся на мои колени.

— Второе правило: если ты не говоришь «стоп» — я продолжаю. Потому что моя задача — довести тебя до конца. До полного снятия блока.

— До конца? — эхо.

— До разрядки, Лера. До оргазма.

Слово взрывается в тишине кабинета. Неприличное. Невозможное. Я никогда не слышала, чтобы его произносили вслух, обращаясь ко мне.

Его пальцы начинают двигаться. Чертят круги по внутренней стороне бедра. Ближе. Еще ближе. Я перестаю дышать.

— Ты такая влажная, — Констатирует факт. — Твое тело жаждет прикосновений. Оно устало ждать, пока разум разрешит.

Его палец касается меня. Не проникает. Просто ложится вдоль, проводит по всей длине, собирая влагу.

Я вскрикиваю. Громко, не сдержавшись.

— Не пугайся, — поднимает на меня взгляд. — Здесь звукоизоляция. Никто не услышит. Ты можешь кричать.

И его палец входит в меня.

Один. Медленно, невыносимо мучительно. Сталкивается с преградой.

— Боже… — выдыхаю я.

Использует природное отверстие, которое нужно для месячных. Я чувствую каждую фалангу, каждую линию на подушечке. Чувствую, как мое тело раскрывается, принимает, обтекает его. Чувствую боль.

— Не бойся, — он двигается внутри меня. Круговые, дразнящие движения. — Ты очень узкая. Девственница. Я аккуратно, не порву. Но тебе нравится, да?

— Да… — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

— Что тебе нравится, Лера? Скажи.

— Ваши пальцы…

— Мои пальцы — что?

— Внутри…

— Внутри — что?

Я всхлипываю. Он продолжает свой медленно, мучительно, и каждое движение отдается пульсацией внизу живота.

— Мне нравится, когда ваши пальцы внутри меня.

— Хорошо, — одобряет он. — Очень хорошо. Еще?

Я киваю, не в силах говорить. Второй палец на моем бугорке. Растягивает меня медленно, бережно. Больно-сладостно. Я выгибаюсь, вцепившись в диван.

— Смотри на меня, — напоминает он. — Не закрывай глаза. Смотри, как я тебя касаюсь.

Я смотрю. На его руку между моих ног. На то, как его пальцы ласкают меня. На его лицо, сосредоточенное, почти отрешенное, но с диким голодом в глазах.

— Близко? — спрашивает он.

6

— Я… не знаю…

— Знаешь. Твое тело знает. Сжимает мои пальцы, несмотря на боль. Оно хочет кончить. Отпусти себя, Лера. Просто позволь себе.

Отчим наклоняется. И его губы касаются меня.

Кричу, не осознавая себя. Не помню, как мое тело взрывается фейерверком, рассыпаясь на миллион осколков. Помню только его руки, удерживающие меня, его голос, повторяющий:

— Хорошо. Молодец. Тихо. Я здесь.

Когда я прихожу в себя, лежу на диване, укрытая его пиджаком. Он сидит рядом, в